— Крокодил — зеленый, а я сейчас — сиреневенькая! — Лярмэ задорно подбоченилась и показала Полозову язык. — У, противный скиф! Скоро вы меня ногами топтать начнете…
— Анриетт, ты, конечно, очаровательна и первая Москву этим своим «хвостом» переполошишь, но мы ОПАЗДЫВАЕМ!
— Не подлизывайтесь! А кстати, зачем вам-то ехать туда? Неужели уж такой нетерпеж? Ах, эти мне страсти на старости лет — какие они докучные!..
Лярмэ снова повернулась, стукнув «хвостом», но заметила взгляд Полозова и поправилась:
— И что бы вы без меня делали, — вот признайтесь-ка!.. Битый месяц я эту старую крысу РАДИ ВАС уламывала! А она как вцепилась в свою девчонку!.. Да и девчонка — дрянь, дрянь и еще раз дрянь! Совершенно безмозглое существо… Я в ее возрасте за такую возможность руками и ногами схватилась бы…
— Не все такие смышленые, миленькая!
— А она, дура, даже не понимает, что от нее хотят! — возмутилась Лярмэ, идя, наконец-то, к двери. Полозов нетерпеливо нажал ручку. Но на пороге Анриетт еще раз оглянулась на зеркало.
— Вам нужны от меня только жертвы, несносный сатир! — возгласила она патетически, впрочем, весьма довольная собственным отражением.
В карете Лярмэ сперва разглаживала фестончики и ленты на платье, потом, отогнув шторку, улыбнулась какому-то офицеру.
— Опусти шторку, милая! Потерпи, побереги улыбки. Вечером, если все сладится, ты ОДНА покатаешься в ландо с этим своим «хвостом»… И все же лучше б тебе до Парижа как-нибудь вытерпеть! Не хочется, чтобы здесь на тебя обращали слишком много внимания…
— О, конечно, «не хочется»! С этими вашими страстишками… Ради вас я живу среди варваров… О, как я страдаю здесь! Ах, когда мы, наконец, уедем во Францию? О моя прекрасная родина! О край, где я впервые увидела свет зари!.. Я хочу жить в Медоне, там так хорошо, — там я буду разводить цветы!
— Все на свете не просто, дорогуша моя! Вот, к примеру, одному своему партнеру я предложил на днях прекрасную девушку — ты помнишь ее, — Глафиру. И представь: она ему отказала! А он, сущий болван, НА МЕНЯ ж и обидься!.. М-да, без него кое-какие делишки провернуть трудновато будет…
— И что же, дом в Медоне теперь УЙДЕТ?! — возмущенно вскричала Лярмэ.
— Н-не думаю: есть и еще ходы… Но сам факт: девица без средств — и отказывает миллионеру!
— Ну и дура она, эта ваша Глафира! Я знаю, о ком вы говорите: он толстенький, но — еще вполне, вполне…
— И ведь что самое неприятное, Анриетт! Она, верно, думает, будто я нарочно ей таких дружков поставляю! О, наши русские барышни ЭТАКОГО навертят вокруг постели!..
— Просто они все, как одна, полоумные, эти ваши русские барышни! — пожала плечами Лярмэ.
— Не у всех твоя система ценностей, милая!
— О, моя система ценностей безупречна, как форма самой Земли! Я начинала на панели с грузчиками, а теперь я ваша законная половина! Но кстати, дружок-пирожок: завещание вы так и не удосужились пока составить?!
— Ты меня рано хоронишь, душенька. Впрочем, мне будет любопытно понаблюдать ОТТУДА, как ты судишься с моими тетками!.. Особенно забавно представить лицо графини Анны Матвеевны, гофмейстерины, когда она узнает, что ты моя сверхзаконная — вот именно! — «половина»… — Полозов с усмешкой вытянул лицо, вытаращил глаза и поморгал ими как бы в ужасе.
— Ха-ха! Вы и в аду развлекаться намерены?!
— Фи, Анриетт, набожный вид, как и романтизм, совершенно уже не в моде!
— Вот именно поэтому я и требую, чтобы было составлено завещание по всей форме!
— Ус-пе-ет-ся! — промурлыкал Полозов, взяв Анриетту за локоток.
— У вас вид кота над горшком сметаны! — пробормотала Лярмэ.
Но они все же поцеловались.
…Час примерно спустя та же карета рванула от домика на Девичьем поле. Полозов яростно, мрачно молчал. Лярмэ отвернулась к окошку, по шторке которого мчались тени ветреного и скупого на солнце дня.
По опыту Анриетт знала, что сейчас лучше с мужем не говорить. «Дело», на которое она потратила столько времени, сорвалось самым пренеприятным образом!
Когда отважная Анриетт одна вошла в дом к чиновнице (Полозов оставался в карете) и протянула ей банковский билет, — вдруг, откуда ни возьмись, явилась полиция, и эффектный, но совершенно обнаглевший офицер объявил, что сейчас составит протокол о продаже девочки. Бывалая Лярмэ закричала, что это «не есть правда, это не так!», но, во-первых, ей не хватало русских слов для объяснения с этими монстрами; во-вторых, старуха сидела, совершенно от страха окаменевшая; в-третьих, сама девчонка тотчас заверещала, подтверждая обвинение; в-четвертых, явились какие-то «поньятие» — о, проходимцы без чести и совести! — и один из них, хоть по виду и был оборванец, но на хорошем французском стал ее, Анриетт Лярмэ, обвинять в том, что она сюда часто ездила и этому есть масса свидетелей из соседних домов. В-шестых, оборванец пригрозил все это непременно и завтра же описать в газетах, а в-седьмых, предложил осмотреть карету, стоявшую у ворот.