– Ха-ха-ха!… Эт верно!
– Муж в дверь, а жена в Тверь!
– Ох-хо-хо…
– Ти-ха! Ну, а теперича так… Сейчас кликну – горько. И вот сколько я буду этот стакан водки пить, столько вы будете целоваться. Ясно? – Капитолина Сергеевна расправила плечи, до краев заполняя воздухом двухведерную грудь, – и заревела, наливаясь кровью, на выдохе:
– Го-о-орь-ка-а-а!!!
– …о-о-о-о!… – подревел стол. Невеста и Тузов припали друг к другу.
– Раз! Два! Три! Четыре! Пять!…
Капитолина Сергеевна пила. Стакан опорожнялся со скоростью капельницы – страшно было смотреть…
– Гриня! Гриня!…
– Бу-у… бу!…
– Хрену, хрену ему!
– Гриня, не смотри!!
– …Одиннадцать! Двенадцать! Тринадцать! Четырнадцать!…
– Ну, молодец баба!
– Я помню, как-то Ленька Быков на спор…
– …муж-то у нее есть?
– Да ты чо, какой мужик ее выдержит.
– Разве что Алексеев…
– …Двадцать! Двадцать один! Двадцать два!…
– Не отрываться, не отрываться!
– Задохнутся, однако…
– Ничо, в носу дырки есть.
– Дусь, а Дусь! Капка-то – а?
– Ох, бойка… Вся в деда свово, Парфена. Тот и помер-то у Лукерьиной внучки на свадьбе.
– …Тридцать восемь! Тридцать девять! Сорок! Сорок один!…
Водки у тети Капы осталось на палец… Вдруг я увидел мать Тузова: наклонив голову, она со страданием смотрела на молодых. Отец сидел неподвижный, бледный – как мраморный истукан. Мать невесты громко считала; ее муж, видимо опьяневший, взмахивал в такт хоровому слогу огромным жилистым кулаком…
– Она ить и ведро выпить может.
– Ведро не ведро, а…
– Зверь баба!
– …Шестьдесят!!!
Тетя Капа броском оторвала стакан от уложенных мясистым сердечищем губ – и перевернула его вверх дном: сорвалась одинокая капля…
– Ур-р-ра-а!…
Гости, повскакав, бешено закричали и забили в ладоши. Невеста мужицким жестом вытерла губы – помады на них не осталось – и схватила бокал. Тузов – растрепанный, возбужденный, как-то нервически радостный – налил водки ей и себе. Невеста вскочила чертом…
– Еще раз за гостей! З-за вас, дорогие гости!!
Краснолицые, сшибая стаканы, рванулись к бутылкам… Славик тоже разлил; он был уже несколько навеселе – как впрочем и я, – и вообще ему было весело: я знал, что Славик, по своей непосредственной и несамолюбивой природе, любит просто смотреть на жизнь – даже если и не может принять в ней деятельного участия. Лика – помоему, единственно трезвая среди четырех десятков гостей (не считая, конечно, родителей Тузова; а так даже старухи, хотя и воробьиными порциями, но с видимым удовольствием пили) – ничуть не скучала: во-первых, на мой взгляд, было вовсе не скучно, а во-вторых – и это было, конечно, главное, – рядом с нею был Славик… Мы с Зоей сидели, тесно касаясь друг друга бедрами; холод непонятного отчуждения, казалось, прошел; я часто взглядывал на нее – и тогда ее большеглазое, обжигающее памятью поцелуев изумительное лицо освещалось чудной улыбкой; весь мир вокруг меня умирал, потому что был лишним: кроме Зои, мне ничего не было нужно из целого мира… Холод прошел – и все равно, когда я случайно наталкивался взглядом на Лику и Славика, мне становилось больно: это была не зависть, потому что я искренне любил и Лику, и Славика, – а именно никого не отчуждающая, замкнувшаяся в сердце печальная боль: так страдает увечный, когда вид здорового близкого ему человека напоминает ему о его увечье…
– …искры нет! Я ему говорю…
– Анатолий, поставь бутылку на место.
– Ди-и-им, ну когда танцы будут?…
– …жену убил, а потом себя…
– Любка, у тебя какой размер?
– Мы – люди военные! Скажут нам делать колеса квадратными – будем делать… И ездить!
– …она в партком: помогите, муж с б… связался!
А ей говорят…
– «Динамо» продует. Помажем?
– На пленуме ЦК выходит Брежнев на трибуну и видит: в зале – одни евреи…
– …оно тебя полнит.
– Синее – полнит?!
– …псих какой-то. У него два сына от одной жены, и оба Николаи.
– Хуже мента только много ментов…
– …под Дергачами нас разбомбили, а до станции тридцать верст. Воспитательницы и дети постарше пеши пошли, а малых в снегу помирать оставили…
– Молодая картошка по два рубля – эт что?!
– Из Кузовкова начальник цеха, как из меня балерина…
– …у полюбовницы был, а в это время жена пришла. Они подругами были. Он на балкон и на прутьях повис, а те чай затеяли пить. Ну, и сорвалси… Когда помирал, одна мать в больницу ходила.
– …бутылку строили, открыли… а там вода!!!
– С брюхом в шешнадцать лет! Вот до чего дожили…
– Пугачева-то, говорят…
– Кирилл, тормози. Повело уже.
– Жениться б вам надо, Николай Михалыч…
– Было б на ком жениться, Лизавета Петровна.
– Да уж нашли бы себе… какую-нибудь разведенную. Или вдовую.
– На таких жениться, скажу я вам, как старые штаны надевать. Не вошь, так гнида.
– Ф-фу, что вы говорите!…
– Шютка.
– Ти-ха!…
Застолье вздрогнуло… Капитолина Сергеевна вновь высилась над столом – с аляповатым жостовским подносом в руках. На подносе одиноко стояла коренастая стограммовая стопка.
– А теперь, дорогие гости, – крикливо – истончая голос – возгласила она, – прошу посеребрить невестино блюдо!
И Капитолина Сергеевна – неожиданно плавно, легко обогнув молодоженную оконечность стола, – остановилась перед соседкой отца невесты: женщиной лет тридцати, с длинным костистым носом, уравновешенным длинным же и острым как гвоздь подбородком, и с заколотым пластмассовой бабочкой крашенным хною хвостом.
– Чарку примите, гривну положите!
Рыжеволосая встала, покорно выпила стопку (движения ее – молчаливые и поспешные – как будто слагались в пантомиму безнадежной покорности; немудрено: после двухчасового застольного марафона, с тостами через каждые десять минут, – еще сто граммов водки зараз – для женщины!…) и положила – кажется, пять рублей на поднос. Со всех сторон засуетились, захрустели бумажками, зарылись в карманах и кошельках…
– Вань, Вань! Скоко там?
– Кажись, пятеру…
– Дык я уже в конверте отдал!
– Это не то. То – на обзаведение, а это… слышал – посеребри блюдо.
– Эх-хе-хе…
– B-выпить надо… за это дело…
– Да погоди ты, тебе же сейчас нальют! Капитолина Сергеевна неторопливо продвигалась вдоль нашего края стола. На пути ее следования наша четверка сидела так: Лика, Славик, Зоя и я. Самое большее и самое крепкое, что пила в своей жизни Лика, было две трети бутылки сухого вина. Случилось это месяц назад, когда мы ходили в ивановский лес и жарили там шашлыки: Лика была совершенно пьяной – смеялась на палец, несла полную чушь и путалась в именах – всех, кроме, естественно, Славика. Водки же она не просто боялась – это было для нее почти имманентным табу: выпить водки представлялось ей столь же противоестественным, диким, как съесть червяка, совершить преступление или выйти замуж за кого-нибудь, кроме Славика. Убеждение опыта соединялось здесь с воспитанием: во-первых, считала она, порядочные женщины водку не пьют; во-вторых, ее вкус отвратителен (однажды Лика попробовала ее на язык); наконец (подсознательно, может быть, это было самое главное), – прецедент с по меньшей мере в три раза более слабым напитком предрекал самые катастрофические последствия для ее организма…