– Ну, Михаил, – этакими песнями только волков отгонять.
– Битховен, наверно, – сипнул кто-то из краснолицых.
– Это тебе, Мишань, не по нарядам перышком чиркать…
Замначальника цеха поднялся – малиновый с фиолетом, как вареный бурак… Я давно приметил, что даже привыкшие командовать люди, потерпев неудачу именно в музицировании, совершенно теряются. Мне было искренне жаль замначальника цеха – тем более что я, игравший (на гитаре) из рук вон плохо, пару раз вкусил его положения…
– Давненько я не играл, хе-хе…
Его жена стояла с надменным лицом, снисходительно поглядывая на окружающих.
– Давай к нам, Мишаня! – ободряюще крикнули из толпы краснолицых. – Прими десять капель!
Замначальника цеха пошел… Я отвернулся.
– Большой, а без гармошки, – сказала невеста. – Лешик, перестань курить одну за одной! Минздрав СССР предупреждает…
Тузов, даже как будто довольный ее словами, потушил сигарету… Вдруг стены, казалось, дрогнули – от тяжких гитарных басов и тропических криков вырвавшихся из динамика негров из «Бони М»: в соседней с гостиной комнате включили магнитофон, тут же посыпались гулкие, отзванивающие посудой удары по меньшей мере десятка ног… Невеста встрепенулась и потянула Тузова за рукав – глядя на нас:
– Пойдемте попрыгаем!
– Разомнемся, – сказал свидетель и посмотрел на Лику и Зою.
– Мы чуть попозже, – сказал я. – Еще постоим покурим.
Невеста взрывчато пожала плечами и потащила Тузова за собой. Мне вдруг вспомнились феофрастовские «Характеры»: во время дионисий бестактный тащит плясать соседа, который еще не пьян…
– …Ну вот! – закричали внизу; я сразу узнал носатого. – Молодежь уже скачет, а мы ни в одном глазу… Стоп! Афонька умеет играть!
– Афонька – эт да… Да где ж его взять?
– Домой можно сходить…
– Я когда шел сюда, он у магазина стоял.
– Ну, значит, сейчас лежит.
– Ничо, оживим, – решительно сказал носатый. – Пойдем сходим, Петро!
Петро и на улице не расстался со своей застольной соседкой: они сидели бок о бок на железной трубе заграждения, отделявшего чахлые шиповниковые кусты палисадника от пешеходной панели. Но он, по-видимому, незаметно для себя пересек ту границу, которая в сознании пьющего человека отделяет безоблачную эйфорию от беспросветной тоски: сидел с совершенно несчастным, казалось, готовым заплакать лицом и что-то горячо говорил, помогая себе руками, соседке (подозреваю, рассказывал ей о семейных своих неурядицах – сетуя на жену, а может быть, и ругая себя: в зависимости от того, на какой мысли его застал перепад настроения), – а соседка его явно томилась, беспокойно пристукивала ногой в неуклюжем толстопятом сабо и курила одну за другой сигареты… Таксиста-носатого (по-видимому, сфера его сознания уже трансформировалась под действием спиртуозов в освещенный единственно факелом цели глухой коридор – за стенами которого, утонув в непроглядном мраке, остался такой пустяк, как Петина собеседница), – так вот, таксиста-носатого Петя, по-видимому, уважал – потому что сразу же поднялся и, виновато что-то сказав соседке, пошел к нему…
С балкона – с высоты четвертого этажа – магазин был прекрасно виден (стоявшим внизу его загораживало приземистое долгое здание унылого желто-серого цвета): одноэтажный кирпичный домишко с вывесками «Продукты» и чуть поменьше – «Вино». Перед магазином бугрился глинистый, с тусклым, хотя и многоцветным крапом пустырь – наверное, вымощенный втрамбованным в землю мусором; в разбросанных по пустырю малоподвижных и малочисленных кучках людей угадывались терпеливые завсегдатаи; на пристенной лавочке, у двери под вывескою «Вино», лежала какая-то бесформенная темно-серая груда. Видно было, как носатый и Петр, поручавшись по пути с завсегдатаями, подошли к этой груде – склонились над ней, взялись с двух сторон…
Грудой оказался человек неразличимого на таком расстоянии облика. Носатый и Петя вздернули его на ноги (ростом он был невелик, значительно меньше носатого, не говоря уже о Петре), постояли минуты две, что-то ему говоря (судя по жестам, что-то нетерпеливо втолковывая), – и, наконец, все трое неспешно пошли к подъезду: неспешно потому, что взятый у магазина (наверно, Афоня) повис на руках ходоков и лишь вяло перебирал дугообразно кривыми ногами…
Встретили их недоверчиво-весело.
– Вы чего, спать его принесли?
– Гармонист…
– Афоня, скажи: обороноспособность…
Афоня не мог ничего сказать – лишь тряс головой и дико поводил небесно-голубыми глазами. У него было маленькое красно-коричневое лицо (уже чувствую, что явно избыточная деталь: здесь все были красно-коричневыми), с ширококрылым, по-утиному приплюснутым на кончике носом.
– Ничего, – успокоил носатый, – сейчас оклемается…
Афоню втащили в подъезд; оттуда донесся энергический сип носатого:
– Теть Паш, а теть Паш! Пусти человека умыть. Не тащить же его на четвертый этаж!…
Минут через пять возвратились все трое: Афоня – не просто умытый, а мокрый до плеч, с дикобразно всклокоченной, сверкающей каплями воды головой, – стоял на своих ногах, лишь время от времени (когда внутренний вестибулярный толчок коварно бросал его в сторону) цепко хватая носатого или Петра за плечо… Его провели и посадили на лавку, посреди жалостливо захлопотавших над ним старух («Куда ж тебя, такого болезного!…»), – поставили на зыбкие колена гармонь, вдели руки в ремни… Афоня что-то сказал.
– Что ты, что ты!… – замахали руками женщины. – Куда ему водки! Он и так пьянее вина…
Носатый положил руку на плечо гармониста и испытующе – хмуря брови – посмотрел на него.
– Полстакана не повредит, – авторитетно заключил он. – А то сварится.
– Ну, Витька, смотри, – грозно сказала Капитолина Сергеевна – но оспаривать носатовский вердикт («а то сварится») и она не решилась. – Если падет… будешь у меня без гармошки плясать до рассвета.
– Я сказал! – веско сказал носатый.
Афоне поднесли огурец и налитый до половины стакан (краснолицые, положив на угол загородки фанеру, уже организовали полевое застолье). Афоня выпил водку как воду, хрустко сгрыз огурец, вытер губы (как-то сразу ожил – спиной, головой, плечами) и со стороны каким-то бесконечно естественным для него – как вытирание губ – движением притопил пальцами кнопки…