— Как ты мог покинуть нашу чайхану в такое время? Ты оставил нашу сказку, подобно кукушке, которая оставляет в чужом гнезде свое будущее дитя.
— Я слишком стар, — сказал старик и больше не проронил ни слова.
— Тогда я пойду в чайхану! — вскипел молодой меддах, и старик снова обрел дар речи.
— У тебя Надежда, а у Надежды будет твой ребенок.
— Значит, смерть мне не страшна! — воскликнул молодой меддах. — Я буду жить в моем сыне!
— Но ребенок может быть и девочкой.
Молодой меддах этих слов не услышал.
Он пошел в чайхану и целый день веселил народ байками про глупых лазов: получил две полные фески медяков.
Меддахи ему позавидовали. Он помчался к Надежде, прижимая к груди тяжелый узелок с медью. От счастья меддах был слепой. Он увидал, что за ним идут чужие, только на своей улочке. Улочка — двоим не разойтись. Хотел увести преследователей от дома, но с другой стороны надвигались на него такие же мрачные люди. Тогда ему захотелось одного: увидеть Надежду, отдать ей деньги для сыночка. Чужие бежали к дому, но он опередил их, только вот двери не успел за собою затворить. Он успел кинуться перед Надеждой на колени и положить к подкосившимся ее ногам узелок с медяками. А больше ничего не успел. Голову ему отсекли одним ударом ятагана.
Дом меддаха в ту ночь сгорел. Надежду схватили, проволокли через весь город и бросили в сарай, где вповалку спали невольницы.
Она не искала для тела своего удобного места — где упала, там и лежала. Рабыня…
Теплая ночь, пряная, как ларь заморского купца, влажная, черная, таинственная, жила за глухой стеной невольничьего сарая.
¦ч
Помереть бы, не пытать судьбу. Ох как не хотела Надежда жить!.. Море — так в море, пропасть — так и в пропасть, стена каменная — так об стену. Нельзя! Нельзя, чтоб родилось у нее дитя. Сын ли, дочь ли — имя для них одно: раб.
Услышала Надежда — шепчутся. Господи! Русская речь, заслушалась…
— Запомни, меня звали Анной, — говорила одна, — помолись за меня.
А другая отвечала с усмешечкой:
— Чего себя надрываешь? Не помираем, чай.
— Авдотьюшка, не быть нам уже на родине. Пропадем здесь, в басурманах. Надругается какой-нибудь нехристь…
— Бабье дело — терпеть. Мы вон с тобой сколько по рукам ходим, и ничего — не пропали пока. От купца к купцу, и каждый просит за нас не меньше, а больше.
— Опомнись, что ты говоришь-то?
— А ты голову не теряй. Привыкла в тереме сидеть, тебе и боязно. А я бояться дома устала. Наш боярин охоч был до молодух.
— Молчи, Авдотья! Не отрекайся от дома своего.
— Хватит. Спи. Я слово себе дала — вернуться домой. И я вернусь. Спи, сестренка. Нам завтра на торгу по-лебединому, а не по-куриному стоять. Ты запомни: с высокого камня дальше прыгнешь.
О, как же он высок должен быть, камень-горюн, чтоб с него до самого дома скакнуть!
— Авдотьюшка, Авдотьюшка! — всхлипывая, дрожал тонкий голосок, но та, другая, сильная, не отвечала.
Надежда лежала, не меняя позы, ленивая духом, уставшая от своего прекрасного тела, а под сердцем у нее билось живое, маленькое, нежное, родное. И она не заметила, как и что в ней переменилось, но почуяла вдруг — лицо залито слезами и сама она как пустыня, на которую обрушился ливень.
Еще не померкли звезды, еще муэдзины — глашатаи бога на земле — спали сладко, а в покоях Кёзем-султан началась таинственная жизнь.
Быстро одевшись, не причесывая волос, не созывая слуг, вдовствующая султанша, содрогнувшись, вошла под своды комнатного камина, повернула по солнцу медный обруч дымохода, и задняя стенка камина отошла. Кёзем-султан закрыла за собой тайник и узким подземным ходом вышла из дворца. Подземелье вывело ее в небольшой сад возле неприметного дома. Не заходя в дом, Кёзем-султан дернула за шнурок на двери, и тотчас из дома вышли с паланкином заспанные слуги. Кёзем-султан села в паланкин, ударила трижды в ладоши, слуги подняли паланкин и пошли. Эти тоже были немые. Они не задавали вопросов. Для них один удар в ладоши — одна дорога, два удара — другая…
У крымского еврея Береки в Истамбуле был свой невольничий сарай. С выдающимся товаром Берека приезжал сам.
Его невольницы красотой уступали одному солнцу, зато они могли сиять в любое время дня и ночи. Они были учены манерам восточным и европейским, они знали турецкий язык, они пели, играли на музыкальных инструментах, они танцевали, они умели говорить сладкие речи, умные речи, смелые речи.