Михаил Федорович, глядя в окошко, сказал, выслушав все это:
— Хорошо придумано. Спасибо вам за труды. Я со всем согласен, только вот 1900 рублей посылать хану не надо.
Как бы он на следующий год вдвое против этого не запросил.
— Великий государь… — начал Шереметев.
— Нет, нет! — остановил его безвольным жестом Михаил Федорович. — Так будет лучше, как я сказал… Иван Борисович, глянь-ка, у тебя глаза острые, не зарево ли?
— Зарево, государь.
— Это где же?..
— Должно быть, в Скороде, на Яузе.
— Господи помилуй! — патриарх перекрестился. — Опять Налейка горит.
— Вот уж воистину — Налейка! — усмехнулся Шереметев. — Где пьют, там и горит.
Пошли смотреть пожар. Поднялись на Ивана Великого.
Тревожно звякали колокола. Металось пламя, пламя захлестывали то ли тени, то ли клубы дыма. Слышался треск, плач, крик пожарных.
Горело в Москве часто, но такой пожар был событием.
— Всю слободу охватило! — всплескивал руками патриарх. — За грехи, на соборе мести требовали татарам, вот и наказаны.
Князь Черкасский ушел командовать стрельцами, на такой пожар нужно целое войско.
Федор Иванович Шереметев глядел на огонь набычась, молча. Михаил Федорович молился.
На колокольню забрался Морозов с царевичем Алексеем.
Патриарх обрадовался мальчику, положил ему на плечи руки и стал нашептывать поучения.
— За грехи все это. Стрелецкая слобода горит, там ведь пьяницы все. Вот господь и наказал.
— Дальше бы хоть не пошло! — вздохнул государь. — Узнать надо, унимают пожар или нет?
Узнавать пошел Шереметев.
Вскоре на колокольню поднялся перепачканный свежей сажею, в прожженной одежде боярин Никита Иванович Романов.
— Государь, дороги огню нет. Дома вокруг пожара разобрали,
— Люди не погорели?
— Самая малость, государь. Но по миру многие пойдут.
— За грехи все это! — настойчиво повторил патриарх, мрачно косясь на одежды Никиты Ивановича.
Романов был в излюбленном немецком платье, статный, ловкий.
Глянул на патриарха — знал, как не любит отче заморское, — усмехнулся и пошел по кругу.
— На погорельцев.
Государь снял с пальца перстень, Алексей зыркнул на отца, на воспитателя глазенками и сбросил с плеч расшитый золотом кафтанчик.
— Молодец! — похвалил Никита Иванович.
— Бог тебя не забудет, отрок! — патриарх благословил царевича, хотел еще что-то сказать, но шапка была перед ним. Расстегнул мантию, снял с груди крошечный крестик и, чтоб кто чего не подумал, опуская крестик в шапку, сказал:
— Золотой, на золотой цепочке!
Оглядел прогоревшую одежду князя, покрестился.
— Слава богу! Погибло поганое платье хорошего боярина.
Никита Иванович улыбнулся и шепнул Иоасафу:
— Ваше святейшество, у меня еще две смены есть.
— Знаю, сын мой, знаю.
Наутро Никита Иванович был у царя по делам погорельцев и заодно сообщил:
— Мой дом вдали от пожара, да пока я чужое добро спасал, свое проморгал. В подголовнике деньги лежали — так денег воры не взяли, а вот сундучок с моим немецким платьем унесли.
— Диво! — царь маленько глаза потаращил да и сощурил их тотчас, вспомнил вчерашний разговор патриарха с боярином.
"Неужто?" — подумал и посмеялся про себя.
В слободке Налейка стучали топоры. В Царьгороде за белой стеной с утра шум, здесь погорельцы, торгуясь до темных кругов в глазах, покупали: кто срубы, кто готовые разборные избы — и везли к своему пепелищу строиться ваново.
Глава седьмая
По Москве ехали донские казаки. Прибыло очередное посольство. Впереди, вслед за приставом, который указывал дорогу, бывший атаман Войска Донского, победитель турок в Азове, герой Михаил Татаринов. Перед въездом в стольный град Михаил накинул поверх казачьего зипуна шитую золотом турецкую шубу, к шапке своей казачьей прицепил алмазное перышко — знай наших!
Седло на черном как ночь скакуне рассыпало алмазные брызги. Даже на шпорах у Татаринова сверкали алмазы.
Все это атаман напялил на себя и на коня своего не ради одного тщеславия. Показать Москве хотели казаки, сколь велика и великолепна добыча, взятая в Азове, грех не принять московскому царю под могучую руку столь богатый город.
Рядом с Татариновым ехал Саим-мурза, сын царька больших ногаев Иштерека.
Большие ногаи бежали из-под власти тихого кровопийцы хана Бегадыра. Стены Азова — для них крепкие стены. Казаки в обиду не дадут. И степи за Азовом привольные, травяные.