— Очумел? А ну! Чтобы пса этого и духу не было здесь!
Повернулся к Иоанну. Царевич внимательными взрослыми глазами глядел на Одоевского.
"Запоминает", — у стольника даже ладони вспотели.
Молча поклонился царственному ребенку, вернул ему молоток и твердо сказал:
— Собака — божья тварь, царевич.
— Бояре — тоже божьи…
"Какое у него белое, неживое лицо", — сказал себе Одоевский, вздрагивая спиною.
Вышли из комнаты мимо стоящего на пороге Морозова. На одном из переходов, возле окна, Одоевский остановился и посмотрел в глаза боярину.
— Твой должен быть царем! Твой!
— Мой и будет. Он — старший, — спокойно ответил Борис Иванович.
Одоевский покрутил головой, сбрасывая наваждение.
— Мутит!
Подали пироги с капустой, с грибами, с репой… Запивали пироги коричневым пивом, а на сладкое принесли свежий малиновый мед.
— Медок у меня Евдокия Лукьяновна сама ставила! — с удовольствием похвастал Михаил Федорович.
Он первым отведал меда и был счастлив, что любимое его питье удалось.
— Нежно, аки… — прыткий Одоевский запнулся, не находя сразу превосходного слова, — аки облако неземное.
Колючий Никита Романов усмехнулся: "Ишь ты, облако неземное", — но вслух съязвить не посмел, да и хорошо сделал. Государь похвалу принял:
— Истинно сказано, как облако неземное. Тает ведь во рту!
— Тает! — согласился Шереметев и хитро пощурился то одним, то другим глазом. — Секрета, государь, не скажешь?
— А чего не сказать, скажу. Заливай малину водой, дай постоять два дня, чтобы вода у ягоды силу и вкус переняла. А потом клади мед! На кружку меда — три кружки малиновой воды. Опусти поджаренный белый каравай в питье, дрожжи. Как забродит — хлеб долой. Бродить меду надо дня четыре, а то и пять. Потом — в холод, оттянуть дрожжи — и пей на здоровье.
— А коренья-то какие Евдокия Лукьяновна кладет? — задал главный вопрос Шереметев.
— Государь рассмеялся.
— Гвоздику да корицу… А еще — сами отгадайте!
— Какую-нибудь восточную травку? — спросил Одоевский.
— Лепестки роз! А ведь моя затея! А ну, говорю, Евдокия Лукьяновна, положи-ка в мед розовых лепестков. Розы в этом году удались духмяные… От них-то и нега, облако неземное! Истинно,
— Вот бы государыня смилостивилась да и научила бы наших боярынь уму-разуму! — громко повздыхал Борис Иванович Морозов.
— Евдокия Лукьяновна секретов не держит! — откликнулся государь горячо, — Присылайте к ней боярынь. И квасы ставить научит, и розовых лепестков даст.
— Государыня у нас ангел, — вставил свое патриаршее слово уже успевший вздремнуть за столом старенький патриарх Иоасаф. — Я молюсь за нее.
— Спасибо тебе, святой наш отче! — Михаил Федорович был нынче и шумен и резв. — Я ведь их, отче, неспроста медом побаловал. Коли желают домашнего благоухания, пусть розы разводят. Я покуда не жадный, дам отростков.
— Слава тебе, государь! — разом грянули бояре да стольники.
— Слава тебе, государь. За думы твои про нас, холопов твоих! — это забежал вперед Борис Морозов.
— Слава тебе, государь, за доброту твою неизреченную! — это кинулся догонять друга Одоевский.
— Ты и о духе нашем скверном не забыл. Гонишь луковый дух из наших домов, как Иисус гнал из храма фарисеев, — краснея и торопясь, сложно завернул Глеб Морозов.
— У государя до каждого из нас есть и время и дело. Нам бы так-то, — мудро и горестно молвил Шереметев, недовольный прыткостью молодежи.
Все государя похвалили, один Никита Иваныч Романов промолчал.
У пего в саду свои розы, и сам он, как и Михаил, — Романов. Незачем прытким быть!
Государь заметил это. Тихонько вздохнул: по пустякам люди гордыне предаются. Сказал:
— Спасибо вам всем на добром слове, а тебе, Федор Иванович, коли мед и вправду понравился, еще и сверх того. Сам знаешь, о чем говорю.
И засмеялся хорошо. И все засмеялись, знали нехитрую тайну: за супругу, за Евдокию Лукьяновну государь Шереметева добрым словом повеличал.
Патриарх Иоасаф снова встрепенулся и складно и скучно заговорил о любви человеческой и божеской.
Под успокоительное патриаршее шамканье государь отчалил свою лодочку от нынешнего берега и поплыл, поплыл, норовя угодить в старое русло, уводящее к истокам домашнего счастья.
…Свадьбу с Евдокией Лукьяновной играли зимой, в Грановитой палате.
5 февраля 1626 года благовещенский поп Максим обвенчал рабов божьих Михаила да Евдокию…