Толстоватый, мешковатый, знакомый вроде, а кто — не угадает.
Уж вблизи только разглядел — государь!
— Здорово, пастух!
— Здорово, охотник! — Одоевский не подал вида, что узнал государя.
Государю понравилась игра, засмеялся.
Никита Одоевский кланяться, а Михаил Федорович не дает.
— В Кремле, в Кремле лоб будешь бить, а теперь делом, пастух, давай займемся. За лосем приехал. Будет лось?
— Будет, государь.
— Оно и ладно, — сел на траву. — Поиграй-ка, складно у тебя выходит, Никита Иванович. Поиграй, пока одни…
Царь Михаил Федорович до конца жизни не избавился от страха — потерять престол. Свалилось на него царство как снег в июне, но ведь июньский снег долго не лежит. Пуще смерти самой боялся Михаил Федорович обидеть кого-то из родовитых. Обиды — дело житейское, как без них? Царь остерегался обид затаенных. Затаенная обида — это уже ползаговора. Узнал Михаил Федорович, что Никита Одоевский фыркнул, — не поленился на коня сесть.
*: * *
Лес был чистый, светлый. Сосны высоко унесли к небу свои лохматые гривы и не мешали свету летать вперегонки с веселыми синичками.
Но и малого ручья с топким левым берегом хватило, чтобы не пустить лес-богатырь к лугам, к большой реке. По левому берегу, а ручеек-то весь не то что перешагнуть, переступить можно, — растрепанно росли застаревшие в недоразвитости березки, осинки, черемуха.
Лося гнали из этого топкого мелколесья, чтобы утомить сильно, ибо государь сказал: "Лося буду сам бить. Глядите, не суйтесь мне под руку".
Загонщики хорошенько помотали зверя по топи и, стеснив с двух сторон, пустили к гнилому ручью, за которым на сухом пригорке ждал своего часа Михаил Федорович.
Лось вымахнул из кустов и на мгновение замер перед ручьем, оглушенный тишиной после содома в заболоченном лесу и, видно, веруя — погоня отстала и впереди спасение. Лось опустил отяжеленную рогатой короной голову и помочился. И в тот же миг под ноги ему метнулась свора лютых собак. Лось боднул в их сторону рогами, перескочил ручей — и вот она, твердая земля. И — человек…
Человек вышел из-за дерева и обеими руками всадил ему в грудь рогатину. Всадил и второй конец рогатины — в землю, зная, что зверь ринется вперед, на врага. И зверь ринулся вперед и просадил сердце насквозь. Он умер, поднявшись на дыбы, умер и никак не мог рухнуть, потому что человек, белый от напряжения и от страшной радости убийства, держал над собой это многопудье, не смея оторвать рук от своего оружия.
Со всех сторон бежали люди, к зверю тянулись рогатины и топоры, и победитель, боясь, что его зверя ударят и оспорят этим ударом победу, отпрянул в сторону, и зверь упал наконец.
Пошатываясь, Михаил Федорович раздвинул изумленную толпу родовитейших слуг и пошел в лес, сел на пригорок, пряча руки между коленями, дрожащие, обессилевшие. Травинка, и та бы ему теперь не поддалась.
Пить хочется, и голоса нет, чтобы попросить, да и хорошо, что все вокруг лося. Дух надо перевести.
— Вот тебе и болящий! — долетело до чутких государевых ушей ненароком оброненное кем-то из загонщиков искреннее слово.
Оно-то и порадовало государя больше других похвал и восторгов. Ради этого шепотка и вышел один на один. Болящий, говорите? Ну а кто из вас осмелится преградить дорогу рассвирепевшему лосю? А? Лицом, верно, хворый, да спина медвежья — битюжья сила. И вам невдомек, что силы этой и на донышке не осталось. Сесть сел, а вот как подняться?
Первым к Михаилу Федоровичу подошел Никита Одоевский, положил к ногам государя турецкое ружье, в позолоте, в чеканке, ложа — слоновая кость.
— Я знал, что ты, Михаил Федорович, — великий государь, но, каюсь, не ведал, что ты и великий охотник!.. Прими же мой дар как знак признания первенства и в этом древнейшем ремесле.
— Спасибо, Никита Иванович! Красиво сказал, — государь улыбался своей привычной немощной улыбкой, — И за подарок спасибо. Славное ружье. Я видел, что ты стоял подле меня, как на зверя-то я пошел… Спасибо.
"А ведь быть мне воеводой!" — ликуя, отступил от государя князь Никита.
И точно, Астрахань на кормление получил.
Глава вторая
Калфа Мехмед купил себе на базаре новый халат. Старый он снял и бросил нищим. Дело было сделано доброе, и Мехмед задумался: покупку следовало бы обмыть, но пить в одиночку скучно, и тут в толпе мелькнуло знакомое лицо.
— Эй! Погоди! Совсем Мехмеда забыл, стороной обходишь!
Тот, кого спрашивали, увидал Мехмеда, заулыбался: