— Такой человек давно уже в Азове, — сказал Борис. — Георгием зовут. Из простых людей, молод, но умен.
— Вот и хорошо, что из простых, да умен. Для казаков то и надобно. Бог ему в помощь.
Государь помолчал, посмотрел отцу Борису прямо в глава, первый раз так посмотрел за свою беседу.
— Хорошо бы Азов сохранить для России, но об этом я и про себя помалкиваю.
Уходя, отец Борис заметил, как побелело у государя лицо, как болезненно кривились у него губы.
"А ведь недолог его век! — подумал отец Борие и перекрестился. — Господи, пошли здоровье нашему государю".
Перед самым отъездом из Переславля-Залесского, на ранней обедне царевич Иоанн вдруг покачнулся и упал бы, не подхвати его Глеб Иванович.
Отъезд отложили на день. Царевич ни на что не жаловался, но был слаб и тих. Овсяный кисель не помог.
Государь не любил приказывать. Приказы ложились ему на сердце бременем, он как бы становился обязанным своим бесчисленным слугам. Но и забывать государь ничего не забывал.
Емелька оказался не прав. Не в еде дело, не в боярском умысле. А потому Михаил Федорович пригласил к себе Емельку, дал ему десять рублей и велел ехать под Кострому сторожить охотничий царский домик.
Не хотелось государю и дядьку Иоанна обидеть: случись худое, и наградить будет не за что.
Нет, не помогли царевичу Иоанну молитвы переславльских монахов. В Москву привезли в лежку, и уж больше царевич с постели не поднялся. Однако на рождество, 25 декабря, Глеба Ивановича Морозова пожаловали из стольников в бояре. А через две недели царевич Иоанн скончался. Москва оделась в траур, притихла, но жизнь шла.
Царица Евдокия Лукьяновна была снова беременна. И опытные бабки говорили: будет мальчик.
Снова боялись татар, а потому в порубежные города на воеводство поехали самые славные русские витязи: в Рязань — князь Пожарский, в Крапивну — Иван Васильевич Шереметев, в Одоев — князь Голицын, в Белгород — сын Пожарского Петр Дмитрии.
Прибыл в Москву посол персидского шаха Сефи говорить о союзе против султана Мурада.
Посла приняли. Только вместо нарядных кафтанов и шуб все были в черном.
Глава третья
Среди ровно сверкающих золотых дней падишахской жизни выпадают падишахам дни бриллиантовые. До Багдада турецкой армии последний переход. Потрепанные персидские войска укрылись в Неприступной крепости — так величают Багдад. Неприступные крепости покорять — удел великих. И вдруг, как ветер вдохновения, гонец из Сераля:
— О великий из великих! О повелитель! Твоя царственная жена Кютчук-ханум родила тебе сына.
Мурад услышал это и лишился чувств. Наконец солнце вернулось.
— Кютчук-ханум — маленькая дама, четвертая жена. Родила… сына! — закричал Мурад. — У меня сын. У меня есть наследник. Гонец!
Гонец лежал ниц перед повелителем.
— Дайте гонцу тысячу золотых. Дайте ему тысячу лошадей! Дайте ему самый лучший тимар империи.
Всю ночь Мураду IV снилось золото. Будто спит он в кровати Мурада III, своего прадеда, и рядом с кроватью — мраморный колодец. В этот колодец Мурад III ссыпал золото, по полтора миллиона цехинов каждый день.
Смотрит Мурад свой сон и видит себя ребенком, голышкой. А может, это и не он, Мурад, а его сын безымянный. Сынок в постельке, а в мраморном колодце то прадед сидел, монетками игрался, а теперь он сам, Мурад IV, сидит и, словно водой, денежками поливается. Сын-голышка подполз к краю постельки — и прыг в золотой колодец, а золото — исчезло. Пустота! Кинулся Мурад поймать мальчишку — не успел. Нырнул в пустоту. Летел, кричал, просил помощи, грозился спалить весь белый свет! Наконец проснулся и услышал, что скрипит зубами.
— Вина!
Принесли вино. Выпил.
Кто-то тихо, как больному, сказал:
— Ваше величество, не волнуйтесь, прискакал гонец из Истамбула.
— Гонец?
Гонец выступил из шатрового полумрака, медленно опустился на дрожащие колени.
— Великий государь, я послан сообщить тебе, что твоя младшая жена, великая царица…
— Что?! — закричал Мурад.
— Кютчук-ханум родила дочь.
— Почему дочь? Сына! — Мурад сказал это умоляюще. Он вспомнил сон, и ему стало так холодно, что зубы сами собой залязгали.
— Кютчук-ханум родила дочь! — упавшим голосом повторил гонец. Он знал об ошибке и знал, что жизнь его висит на волоске.
Ошибка допущена по вине неизвестного, которым была Кёзем-султан. Зачем она это сделала? Чтобы причинить боль сыну во время решительного похода? Чтоб он умер от разрыва сердца, от перепоя? Чтоб рассудок его помутился?