Он сказал:
— От московского царя прибыл посол с подарками, а с послом приехали донские казаки, у которых есть свои подарки. И что бы ни привезло это посольство, я дарю тебе. В твою казну.
— Спасибо, князь, — склонила голову княжна. — Это будет мое, но пусть это будет и твое.
Ей тоже хотелось сделать мужу подарок, и она спросила:
— Не изволит ли государь посмотреть танцы джигитов и девушек моей страны?
С княжной прибыла сотня джигитов и полсотни служанок.
— Я буду счастлив, государыня, посмотреть танцы и послушать песни твоей родины. Давай на этот праздник пригласим московского посла и казаков.
Танцевали черкесы па носках, танцевали черкешенки-черешенки. Черные, до полу, платья, шитые золотом и серебром, рукава-крылья черные, расшитые таинственными знаками, а из-под черного розовый, как утренняя нежность, шелк подкладки. Плыли девушки, словно прекрасные облака, то ли наваждение, то ли явь, то ли танец, то ли магия любви.
Лицо господаря светилось безмятежностью, а княжна, как серна, как звезда, строга и ослепительна; явилась, но может и сорваться в безумный, губительный полет. Звезды ведь падают.
Василий Лупу дотронулся рукой до глаз, снимая колдовство и расслабленность: дела, дела. Глянул на монаха Арсения, улыбнулся, но так улыбнулся, что как бы чего-то и оставил про запас.
Казакам бочку вина пожаловал.
Когда танцы кончились, с господарем остался московский посол да Худоложка с Георгием, остальные казаки вино пошли отведывать. Получился как бы неофициальный прием, на котором о настоящем помнят, но говорят о будущем.
— Мне известно, что Турция не мыслит потерю Азова. Войско в Стамбуле собрано, но мне до сих пор удавалось, любя брата моего, вашего государя Михаила Федоровича, оттягивать сроки похода. Я знаю, что теперь вышла новая долгая отсрочка войны, — пристально глянул на московского посла. — Это мне стоило очень больших денег, но ради мира и любви к брату моему я денег не жалел.
— Государь прислал тебе, князь Василий, сорок сороков соболей.
— Я счастлив, что ваш государь меня не забывает.
Василий Лупу соскочил проворно со своего государева
места, пробежал наискосок через залу к иконам и встал на колени.
— Помолимся.
Помолились.
— С богом, — сказал Василий, поднимаясь с колен и отпуская гостей.
В передней ловкие слуги шепнут казакам: господарь ожидает их для тайного от Москвы свидания, то же нашепчут и московскому греку.
— Деньги, нужны деньги, соболя. Если в Москве хотят мира, пусть шлют соболей. Пока я в силах, я куплю для Москвы мир, но условие одно — вернуть Азов. Без этого мир невозможен, возможны одни отсрочки.
Это будет сказано монаху Арсению. В Москве не знают, что Ибрагим болен, а если и узнают, им будет дано понять: не в одном Ибрагиме дело. Азов нужен не Ибрагиму, Турции он нужен.
— Вы привезли замечательные каменья! Им цены нет! — будет говорить Лупу Георгию и Худоложке. — Передайте мой поклон господам атаманам великого Войска Донского. Скажите — господарь помнит о казаках. Теперь с полгода бояться вам в Азове некого, разве татарский хан помешает мирному вашему житью — султан Ибрагим болен. Поход на Азов великий визирь Мустафа пока отложил. Прошу вас, однако, не сообщать этого московскому послу. Пусть это будет наша тайна. Казакам невыгодно, чтобы в Москве скоро узнали о болезни падишаха. Москва перестанет оказывать вам спешную помощь хлебом и оружием. Задержит войска, которые в Москве собраны для помощи великому Войску Донскому против турок.
Хитрая лиса этот Василий Волк. Ему надо передать в Турцию все, что вызнает у казаков и у москвичей. Туркам надо знать одно: поможет московский царь казакам войском или пе решится?
— Нам в Азове москалей не надобно! — крикнул Худоложка.
Георгий — переводчик. Он бы и смягчил перевод, но по глазам господаря видно, что он по-русски мало-мало понимает. Эх, Худоложка, политикан с саблей на боку.
Москва
Глава первая
Над Московским царством стояла страшно сверкающая вестница беды — звезда пришлая, двуглазая. Один ее глаз был иссиня-зелен — кошачьей ярости, а другой — красен, как дьявольское око.
Москва под звездой этой ссутулилась и притихла.
Царь Михаил Федорович ложился спать не иначе, как положив под подушку перстенек с нефритом, ибо нефрит, известное дело, гонит дурные сны. А сна и вовсе не стало.