И — в Польшу! За полоном, за кафтанами! Вот она — золотая сбруя ногайской орды. Тысячи и тысячи рабов. Крымцы от зависти зубы портят. Не от завидок ли Кафу ограбили? Султан Мурад подобной дерзости не простит. Инайет Гирей знает об этом. Прислал о дружбе говорить. И не кого-нибудь, Маметшу-ага — правую руку хана.
Урак-мурза не забыл пригласить агу на этот широкий двор. Погляди, подумай. У нас невольников, как семечек в подсолнухе. И еще два сарая невольниц. А за иную польку в Истамбуле по шести тысяч пиастров турки дают…
Прием послу нарочитый. Никаких пиров. Ответа ждать велено до утра. Ну а чтобы показать — неприязнь, мол, государственная, не личная, — на вечер Маметша-ага приглашен к Урак-мурзе.
Посол этому рад. В Бахчисарае ждут мира.
Молча шагают мурзы между рядами голых пленников. Кан-Темир жмурится под жгучим огнем полуденного солнца. На лице, приличия ради, недовольство. А пленники — хороши! Один к одному. Вдруг у Кан-Темира ноздри вздрогнули. Взял парня, мимо которого проходил, руками за голову, открыл ему рот и поморщился: зубы редкие, черные. Поднял мурза указательный палец и стрельнул им вниз. Парня с гнилыми зубами тотчас убили. И еще одного убили — бородавки на лице.
Оглядел мурза Кан-Темир свою долю, улыбнулся наконец. Подозвал к себе бахчисарайского торгаша, еврея Береку.
— Какой товар в твои руки идет! — Языком прищелкнул. — Думаю, что тридцать золотых за каждого, — это значит даром отдать.
Берека долго кланялся, а сказал твердо:
— Нынче тяжелые времена, господин! Десять золотых, и то себе в убыток.
Кан-Темир нахмурился, заругался, за саблю схватился.
— Двадцать золотых за раба! Столько же дашь и Урак-мурзе.
— Господин! — взмолился Берека.
— За твою мудрую смиренность получишь разрешение скупить рабов у прочих мурз и воинов.
Берека схватился за голову, а в глазах не слезы — огонек-коготок: купец прикидывал прибыль.
Мурзы удалились. Берека снова обошел пленных, заглядывая в рот каждому. Закончил осмотр товара к вечеру.
— Скажите, не кривя душой, — спросил у рабов, — остались ли еще люди в вашей стране?
Поляки смотрели вниз, молчали.
— Напоить и накормить! — приказал Берека.
Воду принесли хорошую, а мясо — собаку бы стошнило.
Ничего заморского! Татарин Урак-мурза угощал татарина Маметшу-ага по-татарски. Пахучий тулупный сыр. Этот сыр, прежде чем есть, целый месяц держат в тулупе. Пастырма — посоленное, засушенное на солнце воловье мясо. Какач — так же приготовленное, но баранье мясо. Каймак — затвердевшие на огне сливки. Молодой жеребенок. Из питья: башбуза — хмельная, как вино; щербет, язма, приготовленная из катыка *.
Принимал Урак-мурза именитого гостя не во дворце, в сакле. На полу кошма, на стенах — ковры. На коврах — серебряное оружие.
Перед едой помолились. За едой о лошадях говорили. А как башбузу стали пить, Урак-мурза хмельным прикинулся.
— Горько гостя горьким угощать, но все ж лучше, чем улыбаться, а за спиной кинжал держать наготове.
Сказал это Урак-мурза и помрачнел. Бузу пил, усы щипал, словно духу набирался для недоброй вести. Маметша- ага ему помог:
— Не хотите с ханом заодно стоять?
— То ли слово — хотеть! — всплеснул руками Урак-мурза. — Не можем. Мурза Кан-Темир на службе у турецкого султана, а своему слову он не изменщик.
— Верность — талисман царственных особ, — с торжественностью в голосе согласился Маметша-ага.
Стали говорить о верности, восхваляя преданных слуг. А в глазах у обоих мудрость и понимание. Верность хороша, когда она чего-нибудь да стоит. Ах, коли бы друг другу сердце открыть. Только ведь и так понятно: одного поля ягода, другим не чета. А впрочем, одного ли?
Урак-мурза. Я изменил Лжедмитрию Первому ради ласки царя Василия Шуйского.
Маметша-ага. Когда трон под моим господином Джанибеком Гиреем в первое его правление пошатнулся, я изменил ему и при Магомет Гирее командовал сейменами хана.
Урак-мурза. Я изменил Василию Шуйскому сразу же, как увидел, что у него есть трон и нет власти. Я присягнул Лжедмитрию Второму.
Маметша-ага. Моя измена Магомет Гирею решила битву. К власти пришел мой благословенный Джанибек Гирей. Когда он царствовал, Крым принадлежал моей воле.
Урак-мурза. Второй Лжедмитрий — вор Тушинский — не был государем. Я убил его, чтоб сослужить службу настоящему венценосцу, королю Сигизмунду.