— Почтенный Рыгыб-паша, обязательно запиши это изречение свое в книгу твоей мудрости, — тут же посоветовали летописцу жизни и деяний Мурада IV.
— Я запишу, — ответил Рыгыб-паша. — Этот день, отмеченный молнией, должен быть донесен до потомков.
Сказано было без улыбки. Да и никому из поэтов не улыбалось в час, когда задушили сатирика Нефи.
Глава пятая
Ночь над Истамбулом, как пропасть. Мурад IV снова поменял одежды. Теперь он был одет в костюм секбана 33-го белюка. Секбаны — ловчие, псари. Одна из трех частей, на которые делился янычарский корпус. Когда-то секбаны были самостоятельным войском, но за вымогательство денег из казны их слили с янычарами. Из 196 янычарских орта-рот (их еще называли белюками) секбаны имели 34. Это было в основном пешее войско. Рядовому секбану платили по 6–8 акче в день. Но секбаны 33-го белюка были на особом положении. Сюда записывали только детей высших сановников. Они много получали, и султан доверял им. Он с ними охотился в горах… и в Истамбуле.
Мурад выбирал саблю. Сегодня ему была нужна очень острая сабля.
— Великий падишах, сын мой, ты бодрствуешь?
Перед Мурадом — Кёзем-султан, мать. Она пережила отца и еще двух султанов, и все еще молода и прекрасна.
Белое, без морщин лицо. Точеное, но не худое. Черные, как стрелы, брови. Тонкий с горбинкой нос. Маленький алый рот. Лоб высокий и чистый. В черных глазах, огромных, ясных — безудержная власть, недосягаемый ум и необоримое презрение. Мурад любил Кёзем-султан, но и ненавидел же он ее!
— Что тебе угодно от меня?
— Я тревожусь. Ты все время в одеждах простолюдина, скитаешься, как дервиш…
— Чтобы править людьми, надо людей знать.
— Здоров ли ты, мой великий падишах?
Мурад посмотрел матери в глаза.
— Я пьян. Не знаю, здоровье это или болезнь…
Он выбрал наконец саблю. Опоясался.
— Такая ночь… Гроза…
— Я сегодня задолжал, Кёзем-султан. Верну долг и приду спать. Помолись за меня.
Чашечка кофе плясала перед его глазами.
— Сын мой, твои ночные походы опасны. Не забывай — ты государь.
— И что это чужие так пекутся о благополучии турок?!
— Чужая? Я — твоя мать? Мать падишаха?
— Коли ты наша, скажи, что это такое — ал-карысы?
— Это что-то из сказок…
— Из наших сказок, из турецких, не из греческих. Но что это? Не знаешь?.. Ты чужая! — Мурад потянулся к матери лицом и обнюхал ее, как пес. — Ты пахнешь табаком. Ты куришь. А я тех, кто курит…
Показал на саблю, засмеялся. Уходил и смеялся. И она знала, он вернется в черной от крови одежде, с черными от крови руками… Она содрогнулась, но не от испуга. Она пережила трех султанов. Один из них был ее сын. Теперь у власти тоже ее сын, и живы еще младшие: Ибрагим, Баязид, Касым.
Она пришла в свои покои и раскурила кальян.
— Ал-карысы?
Глава шестая
Московский беглец Георгий, окунувшись в разоренные необъятности русской земли и не зная толком, куда он идет, а если на казачий Дон, то где это, — вконец изголодался. Деревеньки брошены, а то и сожжены, по селам — сыск, беглых крестьян ловят. Подался в лес, а весенний лес тоже не кормилец. И когда поплыли у парня в глазах зеленые круги, услыхал он стук топоров. Лесорубы, все те же крестьяне, отрабатывали одну из бессчетных крестьянских тягот, валили деревья и строили засеку против татар.
Сметливый мужичок, накормивший Георгия, тотчас нанял его за харчи вместо себя валить лес, а сам, не мешкая, уехал в деревню, ибо подходило время пахать и сеять.
Георгий, парень совестливый, работал, сколько сил было. Помаленьку в себя пришел, к работе приноровился. Мужички его хвалят, а он — бирюком. Вся эта доброта ему — ножом по сердцу.
Бродя по лесу, слушая у костра лохматых мудрецов, выглядывал Георгий, выведывал дорогу на вольный Дон. Может, и убежал бы, да стоял у него в глазах воющий по-волчьи мужик, у которого дорожный дружок лошадь увел.
Заря зарю меняла, отцветали одни цветы, нарождались другие, а Георгий все тянул свою лямку. И вдруг слушок: едут на засеки московские приставы беглых ловить. Георгий лицом потемнел. В полночь его разбудил главный артельщик. Дал на дорогу припасов и отпустил на все четыре стороны.
Легко было Георгию бежать лесами, через топи лезть, через овраги. Случился побег не по его затаенной шкоде, а по доброй воле артельных людей.
Друг его — по счастью ли, по несчастью — грамотей Федор Порошин к тому времени дошел уже до казачьего города Азова и сразу в нужные люди попал.