— Откуда ты? — спросил Порошина атаман Татаринов.
— Бежал от боярина Одоевского.
— Каких народов языки знаешь?
— Умею по-польски, по-турецки, по-шведски…
— Славно! Завтра будь у меня.
Есаулы между тем вопрошали казаков:
— Любо ли вам, атаманы-молодцы, чтоб город Азов торговал вольною торговлей со всеми купцами, даже с турецкими?
— Любо! Любо! — кричали казаки.
— А это что такое? — удивился Михаил Татаринов.
На площадь женщина вывела под уздцы коня. На коне, вцепившись ручонками в гриву, лежал годовалый, поди, мальчонка.
— Почему баба? — гневно взмахнул рукой Михаил Татаринов, потому как всякому известно: баба дорогу перейдет — пути не будет. А в путь-дорогу станица собирается — большое дело.
— Дак это Василя Огнева — куренного атамана — жена! — вспомнил Яковлев.
Атаман Огнев в проломе на копья турками был поднят. Горяч был атаман, быстр и беспощаден к себе и к врагам.
Врагов он на своем коротком веку положил немало, но и самого участь бойца не минула.
— Что бабе надо на Кругу? — крикнул, разъярясь, Та- таринов.
— Я Мария Огнева! — ответила женщина, — Я не баба, а вдова. А это сын куренного атамана — Пантелеймон. Зубок у него прорезался. Будьте ему, казаки, вместо отца.
Поклонилась на все четыре стороны, приглядывая, однако, за седоком, не слетел бы.
У казаков от такого бабьего слова слезы из глаз поперли. Как же это — не поняли сразу, зачем сосунок на коне. Обряд первого зуба у казаков — второе крещенье.
— Любо ли вам, атаманы-молодцы, исполнить обряд? — крикнули с помоста есаулы.
— Любо!
Мария подвела коня к помосту. Михаил Татаринов хотел снять мальчишку с коня, а тот как клещ.
— Славный будет казак!
Поднял Пантелеймона над головой, показал всему войску, а потом передал его Яковлеву, вынул из ножен саблю и саблей подрезал чуб.
— Расти, казак! Не сабли пусть тебя не милуют, не пули — все раны ты стерпишь и перенесешь, пусть минует тебя злая доля робкого сердцем. Аминь.
Памятным выдался первый Войсковой Круг в городе Азове, а для Порошина и подавно. И не мечтал и не гадал о той жизни, какая ждала его впереди.
Дом пузатый, высокий, как башня, окошки в три ряда прижались под плоскую черепичную крышу. Дверь большая, железная, ржавая. Порошина взяло сомненье: "Да жилой дом-то? Приметы как будто те, что указал Тимофей Яковлев, только в чужом городе долго ли не в ту улочку свернуть".
Толкнул, однако, дверь ладонью, а она, словно из бересты, легонько размахнула крылышки, и очутился Федор Порошин с глазу на глаз с двумя дюжими казаками. Уставились, как сторожевые псы, и ни полсловечка.
— Яковлев-атаман тут живет?
Молчат.
— Толмач я, Порошин.
Казаки плечи маленько поубрали, а молчат. Почесал Федор в затылке и пошел мимо молчунов. Не тронули.
Лестница каменная, узкая, круто взяла вверх, но тотчас стала сужаться, и в горловине ее Федор увидел носы грубых сапог.
— Меня Яковлев-атаман звал к себе, — сказал снизу сапогам.
Сапоги убрались, и Федор очутился на тесной площадке перед дверью.
"Не дом, а крепость, — подумал, — в этом коридорчике один против сотни устоит".
Дверь отворилась сама, и голубой, легкий, как мотылек, человечек, весь шелковый, улыбчатый, мягко подхватил Федора под локоток и спровадил в очередную дверь. Светло, нарядно, и сам Тимофей Яковлев на изразцовой лежанке под собольей шубой.
— Здравствуй, Порошин! Прости, что лежу. Старая стреляная рана с утра огнем горит. К грозе, видать. Садись, чего стоишь?
Возле лежанки стоял одиноко стул, и Федор понял, что стоит он здесь не напрасно. Ждали толмача в доме.
Тимофей — узколицый, узколобый, усы белые, а в бороде серебро только-только завелось. Глаза как прусаки, рыжие, быстрые Глянул на Федора и подмигнул.
— Порох свой пришлось отослать. Однако, спасибо. У Мишки был?
— У войскового атамана?
— Говорю, у Мишки.
— Сегодня звал, да я сначала к тебе.
Яковлев поглядел на Порошина, склонив голову набок.
— Угу.
Достал из-под шубы мешочек. Звякнул.
— Возьми. Будешь мне служить — не промахнешься… У кого, говоришь, в Москве служил?
— Я человек князя Одоевского. При книгах у него был.
— А плохо ли при книгах быть?
— Не плохо, да покланяться забыл. Князь велел пойти на задний двор, а я вышел через красное крыльцо.
— Гордый, что ли?
— Не знаю, только сызмальства за человека себя почитал.