— У ногайцев заговор? — Хусам захохотал. — Эта слабая толпа ищет убежища под нашим крылом от страха наших же мечей. Был среди них Кан-Темир. Но Кан-Темир целует ножки султану. А без Кан-Темира где этим свиньям отважиться на возмущение!
— Прости меня, ты старше, мудрее и опытней, — нахально льстил Хусаму Саадат, — но ты пребывал в сладких грезах. Мне пришлось кое-что предпринять самому, ибо, не имея опоры в тебе, я был поглощен страхом…
— Говори смелее, Саадат! Я только калга, а не хан.
— Я, Хусам, решил испытать ногайцев. Я пригласил Урак-мурзу после вечерней молитвы быть у нас в шатре.
— Ну что ж, — благосклонно прошептал губами калга Хусам, — мы пили с тобой, как быки, теперь будем пить, как цари. Прикажи прибрать шатер, пусть будут свет, музыка, наложницы!
На фарфоровых блюдах было подано мускусное печенье, абрикосы, благовонные желуди, сахар, пирожные, а также вино, кофе, чай, анисовый напиток, розовая вода, а также кебабы, шафранный плов, плов с мускусом, гвоздикой, медом… А после того, как все было съедено и выпито, принесли серебряные тазы и золотые кувшины для мытья рук.
Столь изысканного приема никогда еще не оказывали татары ногайцам. Юный Саадат Гирей знал, как размягчить сердце и развязать язык хитроумному Петру Урусову, в котором поместился и князь, и мурза, и ага турецкий.
Саадат вел беседу за двоих — калга Хусам был мрачен и молчалив. Брезгливо вытягивал губы, бормотал под нос едва слышные ругательства. Ему не нравились тонкости нуреддина. Презренные ногайцы и кнутом были бы сыты, без пряников. Побаивался Саадат калги. Рявкнет — и пропало дело, затаятся мурзы. И будет заговор, как подкожный чирей. И больно, и не видно. Саадату пришел на помощь сам Урак-мурза: подарил калге дивную черкешенку. Черкешенка, явившись на пиру, стала петь. Волосы — ночь, лицо — утро, подвижна и резва, как день. Голос у нее был чистый, словно ручей, родившийся из снега. Ее песня была вызовом:
Тот глаз, который не видит моего лица, — Не называй глазом.
То лицо, которое не трется о прах моих ног, — Не называй лицом.
То слово, которое не воспевает меня, — Считай дуновением ветра, Не называй его, сокол мой, словом.
Она пела, сидя перед великими мира, неподвижная, не играя глазами, но глаза эти блистали, как черные звезды в жуткой глубине неба, которых никто не видит.
Калга Хусам, глядя на черкешенку, поглупел. Он оскалился, как осел. Так и сидел, забыв захлопнуть лошадиную пасть.
Черкешенка спела песню и, набираясь сил для новой, щипала струны…
Саадат Гирей вдруг приблизил лицо свое к лицу Урак- мурзы — между носами сабле не проскочить, — спросил шепотом:
— Что замышляют ногайцы?
Урак-мурза не отпрянул. Вскинул брови.
— Как замышляют?
— Что означают слова: "Оружие должно быть наготове, лошади наготове, шатры должны стоять только для виду"?..
Глаза Урак-мурзы скрылись за тяжелыми веками — сияли веселые щелочки, захихикал тонко, как жеребеночек.
— Повелитель мой и друг мой Саадат, видно, тебе пересказали разговор какого-то ногайского рода, который, опережая другие роды, собирается перекочевать. Старые пастбища истощились.
Один из ногайских мурз важно качал головой в знак согласия:
— Пора перекочевывать. Вся трава съедена. Мы собираемся испрашивать позволения у калги Хусама.
Хусам поднял ладонь, требуя тишины. Черкешенка вновь запела:
Сердце твое должно разорваться
На сто частей
Ради глаз моих!
Душа твоя должна заблудиться
В лесу моих черных кос.
Но тебе, потерявшемуся от любви,
Я на помощь приду.
Рубины губ моих, о кумир мой,
Спасут тебя от отчаянья!
Саадат Гирей посмотрел на брата. Хусам покачивался в такт песне, глаза полузакрыты, а рот снова полуприкрыт.
— Урак-мурза, ты поедешь со мной! — приказал Саадат, быстро поднимаясь с ковра. — Остальным из шатра не выходить.
Ногайские мурзы удивились, но были послушны. Урак- мурза, Саадат, окруженные сотней телохранителей, ехали молча. Прискакали к ближайшему стану ногайцев. Ногайцы были подозрительно подвижны. Нуреддин вошел в первый же шатер, схватил хозяина за грудки.
— На кого саблю наточил?
У ногайца глаза были наглые.
— Жду по приказу хана гостей из-за моря, оттого и оружие мое в порядке.
— А что же все пожитки твои в чувалах?
— Кони траву потравили, господин мой! Пора перекочевывать.
Саадат оттолкнул хозяина шатра, выбежал, на улицу, вскочил в седло. Пальцем поманил к себе телохранителя, что-то шепнул ему. Телохранитель спрыгнул с коня, побежал в другую юрту, притащил подростка: