Ивану кричат:
— Кончай тары-бары!
— Кончил. Харч забрали?
— Взяли.
— Меду берите больше. Чтоб у каждого был. Дорога у нас голодная и далекая, господи, помогай!
Поскакали, и валах тоже с русскими подался.
Двигаться решили к морю. Морем на Русь выходить.
Через Перекоп не прошмыгнешь. Там теперь все татарское войско.
Господи, как далеко ты, родина!
Господи, окрыли!
Глава третья
Беглец Георгий увидал пашню, и сердце у него заколотилось в виски — соображай, парень. Ему в странствии уже пришлось улепетывать от татар и от своих прятаться, просить подаяния, воровать курей да гусей.
Коли пашня, так и жилье. Чье вот только?
Господи! Где ж они, казаки? Далеко ли еще до них?
Подошел Георгий к пашне — озадачился.
Земля наизнанку после утреннего дождя, чернее дегтя. Тяжелые, неборонованные пласты под небом и солнцем сияли и синели.
Какой пахарь, на каких таких дюжих конях распорол сохою стожильную кожу дикой степи? Может, исполин какой? Место — простор и безлюдь… Тут жди такого, чего промежду людей не слыхано, не видано, да и не выдумано.
Встревожился Георгий, а отчего — сам не поймет. Туда- сюда головой закрутил: в небе — жаворонки, в степи — никого. Колдовская пашня. Невесть откуда начата, борозды за бугор уходят, а до вершины бугра чуть помене версты, и еще одна притча: десяток борозд у ног Георгия, а другой десяток едва через бугор переполз, а третий на самом бугре, на вершине споткнулся.
И тут Георгий увидал человека.
Заслонясь ладонью от солнышка, глядел человек на жаворонка. Жаворонок толстенький, кубышкой. На одной песне в небе держится. Плоть вниз его к земле жмет, а песня подкидывает в сферы, в синеструй, к благодати.
Подошел Георгий к человеку, поклонился ему, поздрав- ствовался. Человек на поклон ему поклоном ответил, а глазами все на жаворонка.
— Одна радость у меня теперь. Сам, как птица, того гляди улетишь.
Сказал и улыбнулся тихо, как блаженный. Лицо у него желтое, без кровинки.
— Это моя пашня. Сеять пора, а сила меня покинула.
Заплакал.
И уже через нять минут знал Георгий немудреную историю горемыки Матюхи.
Бежал Матюха в степь из лесного вологодского края. От недорода и голода, от бедной земли. С женою и тремя детишками мыкался, покуда не набрел на Офремово городище. Здесь принял его к себе дворянин Иван Юрьевич Тургенев. Земли дал сколько по силе, а брать обещался в первый год пятую часть урожая, а в другой год — четвертую, и на потом столько же. Избу помог поставить, дворню на стройку присылал. Коровенку дал, две пары овец на развод, деньгами ссудил на лошадь.
Матюхе и почудились райские кущи, взыграла в нем сила непотраченная. На самого себя впервой работать пришлось. Вокруг городища мужички земельку поразобрали. Так Матюха от самой избы рванул в матушку степь и, кабы конь не захрапел смертно, всю бы ее Пробороздил. Офремовские мужички глядеть на чудака приходили. На две версты с гаком борозду завез. И ведь по целине! Хватило коня на десять борозд — подох. А Матюха не сдается. Пришел к Тургеневу на подворье, у приказчика его Ивашки Немчина двух волов за седьмую часть урожая внаем взял. Присмирел малость, борозду тянул версты на полторы. Да волы тоже не без живота, десять борозд выдюжили и устали. Бил их Матюха, только силу зря тратил, а тут примчался на коне Ивашка Немчин и отнял у мужика животин.
Озверел Матюха. Жену в ярмо впряг. И уже на версту согласен был. Жена не вол. Не противилась. Шла бороздою, пока ноги шли, а потом на землю легла и трое суток в себя не приходила.
Опамятовался Матюха, да поздно. Сам кровью ходит, в глазах зеленые круги, жена — колодой, люди от глупца поотворачивались. Со старшим, семилетним сыном, кое-как засеял сотенник — сто саженей в длину, десять в ширину и тоже слег.
— Своей силой богатым захотел стать, а на своей силе себя только и прокормишь, — изрек Георгий, послушав Матюхину беду.
— Вот тебе истинный крест, — встрепенулся Матюха, — не думал я о богатстве. Каюсь, без долгов хотел жить. Своим зерном сеять, на свой прибыток скотину покупать, одежонку… Была бы у меня другая лошадь! Эх!..
— Знаешь что, — сказал Георгий. — Ты, я тут гляжу, напахал десятин с тридцать. Я своего живота надрывать не собираюсь, но пять десятин тебе засею. Зерно есть?
— Есть…
Шепотом пролепетал и в ножки Георгию — бух!
Лошадей раздобыли в тот же день.
Мужики на Матюху уже не косились, жалели дурака. Сами отсеялись, сообща пришли на чужую беду. Пять десятин ржи посеяли мигом, да, расщедрясь, еще пять десятин — репой да горохом. Десятину Матюхе, четыре — себе.