— Это собор апостола Петра! — почтительнейше лепечет Борис Иванович. Он удивляется изображению больше, чем царевич. Необъяснимая, кощунственная тревога трепещется в нем. Да, Москва — это третий Рим, но каков он, Рим первый? Каковы просторы земли и сколько в них чудес, пагубных для души соблазнов. — А это есть гора-вулкан, Алешенька. В горе этой заключены огненная лава, смертоносный дым и ужасной величины каменья.
— Господи! — ахает царевич. — Избави бог от такого промысла, не тут ли вход в преисподнюю? — На лице у мальчика жадное любопытство и ужас, он впивается глазами в картинку и тотчас, бежа от соблазна — много знать грешно, — переворачивает лист.
— А это, Алешенька, море… А это море гневное.
— Море? Хочу по морю прокатиться на корабле. На возке я катался, на санях катался, в карете катался, верхом катался, а вот на корабле… — Взгляд царевича становится нежным, просительным.
— Что тебе, Алешенька?
— Бахаря кликнуть бы! Того, нового, Емельку. Пускай про море расскажет.
— Про море?
Глаза у Емельки, как зверьки в клетке, туда-сюда. А рот уже в улыбке, от уха до уха. Половина лица радуется, половина тоскует. В глазах тоска.
Э-э-эх! Бахарю долго думать не положено! Не умеешь шить золотом, так бей молотом. Про море так про море.
— А скажи, царевич наш ненаглядный, скажи-ка мне, дурню, про что это: "Какая мать своих дочерей сосет?"
Царевич Алексей в смятении:
— Как?
— А ну-ка, голубь наш, подумай! Реки-то куда бегут?
— Ах, реки?
— В океан-море! Верно! А теперь скажи-ка мне, что это: "Между гор, между дол — мерин гнед. Мерин гнед, аж живота у него нет. На сто и на тысячу везет".
— Мерин гнед, а живота у него нет? — повторяет с безнадежностью в голосе царевич.
— Корабль! Корабль это! Корабль по морю бежит. Ну а теперь, голубь наш ясный, сказку послушай, а чтоб не скучать, пряничек скушай.
Стоит град пуст, а во граде куст, в кусте сидит старец, варит изварец, глядь — к старцу заяц, дай, дед, изварец! И приказал тут старец безногому бежать, безрукому хватать, а голову в пазуху класть. Так-то!
Жил-был у отца с матерью нелюбимый сын. Как подрос, отец ему и говорит: "Поди, сынок, куда знаешь". Взял парень кус хлеба и пошел. Пришел в некоторое царство, в некоторое государство. И к царю — в работники наниматься. Царь поглядел на парня и спрашивает: "А что ты умеешь?" — "Все умею, — отвечает парень. — Что прикажешь, то и сделаю", — "Коли так, — обрадовался царь, — сделай мне крылья. По земле я ходил и ездил, по воде я плавал, а вот по небу не летал". — "Крылья так крылья, — согласился новый работник. — Только для этого мне нужно со всякой птицы по два пера да месяц сроку. В этот месяц пусть меня кормят и поят, а в светлицу ко мне не ходят, даже ты, царь, не смей на работу мою глядеть".
Ударили по рукам. Царь разослал гонцов к государям, к шахам да султанам, чтобы те прислали к его двору по два пера от разной птицы. Государи да короли, шахи да султаны удивились царевой просьбе, но исполнили ее. Принялся парень за дело. Через месяц приходит царь в светлицу. "Сделал крылья?" — спрашивает. "Полработы сделано, полработы впереди. Вот крылья, погляди".
Поглядел царь на крылья, надел их на руки, взмахнул — и взлетел под потолок, корону помял. Корону помял, но не разгневался, обрадовался. Не болтал парень попусту. А парень говорит: "Приходи, царь-государь, еще через месяц".
Пришел.
"Готово?" — спрашивает. "Осталась самая малость. Пошли в поле, попробуешь крылья".
Царь в поле бегом бежал. Крылья надел, махнул раз — выше леса, махнул другой — под облаком, все его царство- государство сверху как на ладони. Полетал, порезвился — и к парню. "Проси сколько хочешь злата-серебра, не пожалею". А парень головой качает: "Не надобно мне ничего, царь-государь. Дай мне еще месяц сроку — такие крылья сделаю: до края земли долетишь и назад вернешься".
Царь согласился, а парень в своей светлице закрылся. Приходят к нему наутро с яствами, а светелка пуста. Улетел умелец на крыльях своих. Царь от горя чуть не помер. А парень летит себе над лесами да полями, над царствами- государствами, все ему дивятся, все его в гости зовут, а он знай себе летит и летит.
Тут Емелькин чуткий глаз углядел на лице царевича нетерпение.
— Прости мне, батюшка, милостивец мой, заболтался! Сейчас и про море расскажу.
— Не надо про море! — замахал руками царевич. — Про крылья говори. Только скажи сначала, а где он, тот мастер, что крылья-то делал? Где его сыскивать?