— Так ведь и нет войны, батюшка!
— Алеша! Войны-то нет, а тучи вокруг России, как быки сбесившиеся. Много у нас недругов.
Тотчас вспомнилось государю письмо шведской королевы: неужто турки решатся пойти войной? Им бы о себе думать: в Крыму — хан шальной, в Москву его гонцы чаще ездят, чем в Царьград, мечтает выйти из-под турок. Да и персы ныне, при шахе Сефи I, хоть и послабей стали, чем при шахе Аббасе, а все ж много городов и земель отняли у турок… Собраться бы европейским царям да и кончить разом гидру.
И улыбнулся, головой покачал: "Уж не этого ли добивается хитрым письмом Христина-королева? Э, нет, матушка! Москва по горло войной сыта. Нам отдохнуть надо, в тишине пожить".
Только подумал о тишине, за оградой — содом: бегут, орут. По забору заскреблось, забилось. И вот он между острыми кольями — явился не запылился лохматый мужик. Лицо кучерявое, как сморчок, бородища — клочьями. Рубаха с одной руки содрана, телеса как снег, а шея как чугун, словно голову эту дикую прилепили хлебным мякишем к чужому чистому телу.
Царевич кинулся к батюшке, за руку схватил, трясется. И мужик дрыгается на заборе, вырывается. Утянули бы его за лапоть, да, не жалея головы, нырнул в царев огород бородой. Тотчас на забор вскарабкалась добрая дюжина стрельцов. Бердышами мужика норовят достать, а тот ползет на коленках между грядками и бабьим голосом заливается:
— Государь, защити-и-и!
Михаил Федорович глазами туда-сюда кинулся: кадка с водой рядом. В случае чего, за нее можно встать.
— Остановитесь! — крикнул.
Замерли.
Стрельцы — петухами на заборе, а под забором ни жив ни мертв мужичонка.
Опамятовался, шапку сдернул.
— Смилуйся, государь-царь-батюшка! Я бы не токмо перед тобой на коленки брякнулся, я бы рылом в землю, коли бы можно!
Трагедия кончилась, начиналась потеха, и государь спросил:
— Отчего ж нельзя?
— Всходы бы не помять, государь. Тут небось травки растут драгоценные, царские.
Михаил Федорович маленько растаял:
— Мне и вправду больно бы стало, коли бы всходы потоптал. Зачем же ты лез, если знал, что здесь царский огород?
— На тебя хотел поглядеть.
Государь нахмурился, а мужичонка, быстро крестясь, затараторил престранную сказку:
— Встану я, рабо божий Емелька, благословясь, пойду я, раб божий, перекрестясь. У синего моря есть-стоит латырь — белый камень. И стану я, раб божий Емелька, на латырь — белый камень…
— Что ты мелешь?! — вскричал государь, пуще огня боявшийся наговоров.
— Государь-батюшка! Смилуйся! Этой побаске матушка меня научила — от судей да от начальных людей помогает.
— Помогает?
— Прости, государь-батюшка! Сам знаю, божбой правым не будешь, да уж таким уродился — куда, говорят, ии кинется — везде опрокинется. По привычке язык болтает: как понесло, не надобно и весло, выпустишь воробушка, а он вырастет в коровушку.
— Складно говоришь!
— Всяк кулик на своем болоте велик. Меня потому и послали к тебе, великий государь, с челобитием, что на слово я легок. Мол, не все плечами, иное и речами, слово оно не стрела, а к сердцу льнет.
— А сказки ты знаешь? — спросил вдруг царевич Алексей.
— Сказки-то? Сказок у меня, как снега зимой. Кафтан у меня сер, да ум не волк съел. Поднесешь винца, так и прибудет ума у молодца, дашь пива — наделаю дива, а как дашь водицы — язык к небу прилепится.
— Батюшка, возьми его мне в бахари! — В глазах наследника нетерпение. — Возьми, батюшка!
И вдруг за забором опять пошла возня.
— Емеля! — завопил кто-то сильно и сердито. — Про что говоришь? Про деревню-то забыл? Рязанские мы! Государь, послушай! Пустеет земля! Все бегут: от податей, правежей, от солдатских кормов, от запасных денег, от ямских отпусков, от вытного да сошного письма…
Слова забулькали и смолкли, человеку затыкали и заткнули рот.
Емеля, потупя глаза, быстро сказал:
— Верно, мы с Иваном вместе шли, да ведь за пчелой пойдешь — до меду дойдешь, за жуком пойдешь — до навозу дойдешь.
Государь промолчал. Было слышно, как стрельцы тащат кричалыцика.
— Кнута ему! — ткнул государь пальцем в Емелю.
— Батюшка! — испугался царевич,
— А потом к царевичу в бахари определить.
— Батюшка, а того?..
— Кричалыцика милостью царевича отпустите! — приказал государь стрельцам, все еще сидящим на заборе.