Вот и забавляется боярство вечной, бесконечной считалочкой, через силу, но игры оставить не смеет.
Местничество — российская неодолимая трясина, непролазная.
Посла персидского встречали. Назначили рынд для приема, а княжичи бегом из дворца: один спрятался, другой за нуждой побежал — удержу, мол, нету!
Время посла принимать, а как без рынд? Велел Василию Ромодановскому да Ивану Чепчюгову встать, а Чепчюгов челом бьет: ему с Ромодановским быть невместно. А тут князь Дмитрий Михайлович Пожарский рассвирепел: своим воровским челобитьем Чепчюгов позорит его, Пожарского. Он, Пожарский, в родстве с Ромодановскими, а дед у Чепчюгова был всего-навсего татарским головой! Господи помилуй! Для вразумления Чепчюгова батогами били.
Дело не дело — местничаются.
"Мне не успеть, — думал Михаил Федорович, — не наберу такой силы перед боярами, а вот Алеше это будет под стать. Рубить нужно местничество под корень, пока не погубило России, как содомово дерево, рубить!"
Подумал о сыне и улыбнулся. И страх прошел. Поцеловал тихонько Евдокию Лукьяновну в теплую щечку и заснул.
Как бы велика ни была российская дворцовая бестолочь, а дело все же делалось. Большой полк Черкасского шел на Тулу. Уже в пути этому полку было указано: если нуреддин займет тульскую дорогу, отрежет Тулу от Одоева, Крапивны и Мценска, в бой не вступать, а, сохраняя силы, отводить войско под стены Москвы, ибо в поле татары умельцы, а под стенами они вполовину слабее.
Осторожный государь слушал советы осторожного Шереметева.
Но большой битвы боялся и нуреддин Сафат.
Хаи Бегадыр, отпуская брата в набег, дозволил ему быть господином сорока тысяч сабель, но воспретил быть разбитым.
И, как только разведка донесла, что из Москвы к Туле идет воевода Телятевский, а на подмогу ему из Дедилова и Крапивны спешат сильные полки, нуреддин приказал отступать.
Откатываясь, татары попытали счастья в Мценском уезде: осадили Тагинский острог, но и его не взяли. Постояли в осаде двое суток и ушли.
Знать бы нуреддину, как был напуган его набегом боярин Шереметев, знать бы, какие указы посылал он князю Ивану Борисовичу Черкасскому, но нуреддин сам шел в набег с оглядкой.
Москва отделалась легким испугом и потерей двух тысяч, взятых в полон.
Нуреддин Сафат Гирей стоял перед братом ханом Бегадыром Гиреем. В тронном зале тесно. Кажется, весь знатный Крым собрался здесь ради встречи нуреддина, вернувшегося из похода. Но это не торжественная встреча и не страшный суд. Это очередная комедия хана Бегадыра. Он разыгрывает ее шумно и старательно. Пусть в Истамбуле услышат и поверят.
— Как ты посмел без моего ханского ведома сделать набег на земли брата моего, русского царя? — сверкая глазами, кричит Бегадыр.
А понимать это надо так: что же ты, Сафат, столь робко тыкался от городка к городку? Почему ты не одержал ни одной большой победы? Отчего русские не испугались нас и не прислали нам послов, умоляя взять назад Азов? Почему ты, имея сорок тысяч сабель, привел только две тысячи полона? Да и эти две тысячи — только счет, половина рабов — старики и старухи.
— Неужели тебе неведомо, безумный, что султан Мурад IV запретил набеги на русские украйны? Султан Мурад IV в братской дружбе с русским царем, и ты, раб султана, посмел предаться своему безумству, которое грозит нарушить эту дружбу?
Хан Бегадыр визжал от ярости. И тут он не лгал. Он страшился гнева Мурада. Набег — первое большое неповиновение воле Истамбула. Был бы разбой удачным, вернули бы русские, убоявшись, Азов, — султан и не вспомнил бы о своем запрете. Но две тысячи полона слишком малая добыча.
На лицах мурз и беев неподдельная тревога. Многие из них участники набега. Если хан брата не пощадит, чего же ждать им?
— Нуреддин Сафат, — торжественно изрекает приговор Бегадыр, — я повелеваю тебе удалиться с глаз моих.
Толпа шумно перевела дух, головы мурз и беев потупились, скрывая ухмылки и улыбочки, — балаган. Все кончилось балаганом.
Через час в том же зале, опустевшем, душном от недавнего человеческого скопища, хан еще раз беседовал с нуреддином.
Хан все так же сидел на троне, а Сафат стоял, снизу глядя на старшего брата.
— Поди сюда, — позвал Бегадыр.
Сафат нерешительно сделал два шага.
— Иди сюда, ко мне. Не бойся.
Сафат подошел к ступеням трона.
— Садись на мое место.
— Великий хан…
— Садись, я так хочу, Сафат.
Взял брата за руку, усадил возле себя, успокоительно обнимая и похлопывая по плечу. Потом встал и сошел с трона. Занял место Сафата в десяти шагах от престола и спросил: