Ревизор молчал. Доносилось лишь его тяжелое, приглушенное посапывание.
— Ты дальше слушай, — сказал Степан, точно ему безразлично было, спит ревизор или нет. — Ну, отсидел я положенное, живу уже на этом острове. А через сколько-то там годов поехал с женой в свое село. И что б ты думал узнаю я там? Узнаю, мил человек Иван Иванович, что это Яшка магазин ограбил. Не один, конешно, одному б ему не справиться. А выдала его пуговица от шинели железнодорожной. Ее в сене нашли. И пачку «Примы» смятую с тремя сигаретинами. А Яшка, скажу тебе, только «Приму» курил, Это когда они соль и мыло в мой сарай втягивали, у него и оборвалась пуговица. А пачку мог случайно обронить. Я эту пуговицу и сейчас у себя хороню. Погляжу на нее и вспомню бывшего друга-товарища. Не спишь, Иван Иванович? — снова спросил Степан. — Ты водички попить не хочешь?
— Попить? — отозвался далеким голосом ревизор. — Нет, не хочу.
— А я попью…
Степан встал и отправился на кухню. Слышно было, как булькнула в ведре потревоженная кружкой вода и как пил Степан, шумно глотая.
— А может, глотнешь? — спросил он с кухни ревизора.
— Не хочу, — ответил тот.
— Ох, натопили жарко!.. — вернулся в комнату Степан. И, присев на свою кровать, спросил: — Не наскучило тебе, Иван Иванович? Ты потерпи чуток, сейчас конец будет.
Степан остался сидеть на кровати, белесо обрисовываясь в темноте, слегка подсвеченной проникавшим из кухни светом от горевшей плиты, и продолжал рассказывать:
— Ну, это я одно дело узнаю. А на него новое наскакивает. Яшку-то моего в городе один человек из другого района как полицая опознал, вон что! Выходит, неспроста он из нашего отряда пропал, верно я говорю? Выходит, справка и медали у него липовые были, так или нет? Человек тот дурня спорол: увидал Яшку и к нему. «Что-то, говорит, знакомым ты мне сдаешься. Только форма на тебе тогда не эта была. Я, говорит, теперь выведу тебя на чистую воду». Тут Яшка, будь не дурак, шмыг от него и пропал. Да так, что ни в городе, ни в нашем селе Калиновке с той минуты его не стало. — Степан повторял сейчас то, что слышал от сестер и других людей. — Но думаю я, мил человек Иван Иванович, что присосался он где-нигде, как вошь до кожуха, живет да поживает. Да скорей за все и не Яшка Дугель он теперь. Может, каким Петром Петровичем стал, может, и года поменял. Кто ж его ныне искать будет? Мне Егор мой объяснил, что за давностью лет его уж и не тронут… Вишь, какую тебе историю Степан Белосвет рассказал… Да ты заснул, видать, не дослушал меня? — похоже с обидой спросил Степан.
И тихо стало в комнате.
— Не сплю я, — отозвался с кушетки ревизор. Помолчал и сказал сочувственно: — Невеселая твоя история…
— Какая уж есть. Ну да спасибо, что послушал, — сказал Степан. — И пурге спасибо, что тебя в мой дом завела. Не случись ее — не пришлось бы мне вот так свою душу вывернуть. А вывернул, и полегчало. Теперь и поспать можно. Вот, кажись, и на дворе стихает.
— Стихает… — эхом отозвался ревизор.
— Эх, Иван Иванович мил человек, — громко вздохнул Степан, укладываясь на кровать. — Многое мне твоя поговорка напомнила: «Бог не выдаст — свинья не съест». В нашей Калиновке одно время она в ходу была. И Яшка частенько ее приговаривал… Ну, спи, ехать тебе скоро. И я подремлю.
Степан повернулся к стене, закрыл глаза. Но уснуть так и не уснул. Лежал и прислушивался к шуму пурги и слышал, как затихает ее черная песня, светлеет тягучая мелодия, удаляется в сторону упрятанного во льды океана и растворяется где-то там, среди огромных торосов, всегда казавшихся Степану неисчислимым стадом белых медведей, бредущих и бредущих в бесконечность.