А что, не скушно вам было про Фросю послухать? Я, как зачинала, на веселый лад наструнилась, а сейчас, как глянула, — вроде и невесело сплелось… А тучка наша с вами — вот она! Ишь, как враз стемнело… Вы сидите, сидите, а я скоренько все со стола в сенцы снесу, пока не закапало… Гляньте, как мой аист шею в себя втягнул? Видать, грозу учуял… Пропустили мы с вами пронаблюдать, как он на крышу с пересадками пробирался… Вот и снесла все, чистенько на столе стало… Домой пойдете?.. А я думала, мы с вами еще в хате посидим, я б вас орешками жареными угостила… Ну, тогда бежите, чтоб не намокли… Я вас до калиточки проведу… Ничего, ничего, это первые капли!.. Пока разойдется, я и кабанчику успею вынести. Он у меня присмирел крепко. Сколько мы с вами сидели, а он и голоса не подал… Еще бочку из сарая нужно под желобок выкатить. Хоть и говорят, что через эти атомы нельзя дождевой водой мыться, ну да я не слухаю… Вы теперь когда ж до меня придете?.. Вот и хорошо, я вас ожидать буду… Ой, как линуло!.. Бежите скорей… Под липами, под липами держитесь!.. О господи-страхи, как блеснуло!.. Аж присела с испугу баба Сорока… Ну, сейчас загремит, сейчас загремит!.. Только б соломку на крыше не подпалило… Ах ты господи, — вся до косточки вымокла!.. Как теперь эту бочку катить? И кабанчик некормленый… Надо ж такое — грозу, проглядела!.. Будешь знать, старая дура, как языком молоть… Катись, катись у меня! Вон уже струя близко, сейчас тебя подставлю… Вот полило, вот полило — в три минуты весь двор затопило!.. Хоть на лодке плыви… О господи! — опять меня молнией прошило!.. Ну загремит, ну загремит сейчас!..
Духовой оркестр
1
А в вашем городе есть духовой оркестр? Я не о больших городах говорю, где им счету нет, даже не областные имею в виду, где тоже немало всяких джазов и оркестров, а о таких маленьких городишках, как наш, где, скажем, восемь, ну от силы десять тысяч жителей, из которых первый знает каждого третьего, а каждый второй — каждого четвертого, и, таким образом, получается, что все друг друга знают.
Но даже если все сходится: и городок ваш мал, и духовой оркестр в нем есть, то все равно другого такого оркестра, как у нас, нигде не сыскать. И конечно же, таких музыкантов. Не потому, что все они люди пожилые, отцы семейств и деды своим внукам, не потому, что все они ветераны своего, если можно так сказать, музыкального дела, а потому что каждый из них — Личность.
Ну, скажите на милость: в каком другом городе вы найдете такого Митрофана Ивановича Сосну, или Митюху, как любовно зовут его коллеги-музыканты? Такого, чтоб руководил оркестром — раз, сам играл на баритоне — два, чтоб у него были этаким замысловатым колесом выгнуты ноги — три, чтоб лысая, орехового цвета голова его блестела, как медный духовой баритон, на котором он играет, — четыре, чтоб у него были толстые вывернутые губы — пять, глаза навыкате — шесть и большая бородавка с жестким седым волоском, торчащим на кончике подбородка, как мыс Доброй Надежды торчит на оконечности Африки, — семь? Нигде вы не найдете столь примечательного человека, обладающего сразу семью вот такими качествами!
Или где найти такого барабанщика, как Миша Капка? Такого, чтоб барабан был едва ли не вдвое больше его самого, хотя Мише Капке уже шестьдесят с гаком и нет никакой надежды, что его выгонит вверх и раздаст вширь, как нет надежды, что когда-нибудь Мишу Капку станут величать по отчеству? А чем, к примеру, плох Ерофей Мельник, кларнетист высочайшего класса? Он в свои пятьдесят восемь обладает таким густым да смоляным, без сединки, чубом, какому позавидует любой парубок. У него старшая сестра в Нью-Йорке живет. Она, сестра, уже будучи девицей укатила в ту Америку с каким-то дальним родичем пятьдесят лет назад, когда Ерофею было неполных восемь лет. Поэтому он сестру свою совсем не помнит, а она, поскольку старшая, помнит его и за последние двадцать лет прислала ему два письма, причем второе — недавно, но с тем же вопросом, какой был и в первом: есть ли в нашем городке, то есть в городке, где восемьдесят лет назад она произошла на свет божий, есть ли в нем американский банк? Ерофей Мельник гораздо раньше, а точнее, двадцать лет назад, уже сообщал ей, что такого банка у нас нет и открытие его пока не планируется, но сестра Маня (теперь она Мери), видимо, запамятовала о том ответе и теперь запрашивает вторично. Оркестранты по-разному истолковывают неслабеющий интерес Мани (теперешней Мери) к данному банку. Например, Митюха Сосна (руководитель оркестра, ореховая лысина) убежден, что Маня-Мери желает отвалить брату кругленькую сумму, а для этого ей и нужен здешний банк. Миша Капка (барабанщик, мужичок с ноготок) считает, что Маньке-Мери приспичило ехать на родину помирать, вот она и соображает, куда переправить свой капиталец. Остап Остапович Брага (бас «цэ», обладатель седых запорожских усов, виснущих подковой до самой шеи) не сомневается, что Маня-Мери решила сделать крупное пожертвование в пользу родного городка и не придумает, на кого выслать свои доллары. Потому Остап Брага советует Ерофею Мельнику написать сестре, чтоб слала доллары прямо на оркестр, а уж они сообразят, как распорядиться. Сам Ерофей Мельник (кларнетист, смоляной чуб) никакой ясности в сии рассуждения внести не может, ибо знает о своей сестре ровно столько, сколько новорожденный младенец знает о кибернетической машине.