Дьячок, проходя мимо, зыркнул на них совиными глазками и загундосил:
— Какое непотребство свершилось… Какое непотребство…
С крыльца спустилась Оля, сказала, чтоб они сыграли, но негромко, а потом чтоб зашли в дом. Митрофан Сосна увел своих за цветник с георгинами, подальше от дьячка и божьих старушек, две из которых уже подобрались к самому гробу и, прилипнув к нему, что-то шептали.
Стоя за высокими георгинами, они сыграли похоронный марш. Митрофан Сосна и Остап Брага умело вели свои партии, Петька в лад постукивал на барабане. И хотя весовщик Лебеда пер не туда, а остальные «надежные» только надували щеки, делая вид, что дуют в трубы, все равно получилось хорошо, и некоторые женщины, услышав музыку, сразу начали плакать. Потом люди отхлынули от ворот, пропуская въезжавший во двор грузовик, оплетенный по бортам зеленой хвоей и яркими цветами. Митрофан Сосна сделал знак кончать игру и повел своих музыкантов в дом, как велела Оля.
В доме уже шла уборка. В одной комнате бабы мыли полы, в другой, где полы уже были вымыты, расставляли столы для предстоящих поминок. В третьей, где, видимо, еще не прибирали, выпивали и закусывали несколько мужчин, и какой-то пьяненький мужичок, шмыгая красным птичьим носом, плаксиво говорил другому:
— Три завещанья оставил, три завещанья!.. Все предчувствовал, все он предчувствовал… Потому одно завещанье в сельсовет сдал. А не сдай в сельсовет, его б дьяк отпевал… Вот человек был, вот человек…
А другой отвечал:
— Не хнычь, подбери слюну. Было б по ком слюну пускать…
Вошел тот представительный, в черных очках, что вез их на «Волге».
— Угоститесь, товарищи, угоститесь! — сразу же сказал он им и стал наливать каждому в стакан водку. Но Петьку обошел: — Тебе паренек, нельзя. Тебя я кагорчиком угощу.
— Но-но, Чика! — строго повел на Петьку глазом Остап Брага. — Вон лимонаду выпей!
Они закусили, после чего представительный, в черных очках, налил им еще по полстакана.
Быстро вошла Оля, которая, похоже, сейчас распоряжалась здесь.
— Выходите, выходите!.. Будем трогаться, — сказала она.
Процессия двинулась со двора и потекла по мощенной булыжником улице, мимо беленьких хат в зеленых садах. Впереди семенили старухи в темных платочках, купленных, видимо, для них в городе бабой Феклой. За ними женщины несли венки. За венками медленно ползла машина с гробом, за машиной шел сын покойного батюшки, Валерьян Павлович, видный мужчина лет тридцати, в меру бледный, с опущенной головой. Рядом с ним находились представительный друг в очках и Оля-соседка. Дальше следовал оркестр, а уж за оркестром — остальное.
Еще раз сыграли марш, и опять получилось неплохо. Только один раз, когда весовщик Лебеда сильно попер не туда, Валерьян Павлович оглянулся и внимательно поглядел на музыкантов. Заметив это, Митрофан Сосна заморгал выпученным глазом Лебеде, чтоб тот не портачил и приглушил звук. Лебеда норовисто дернул плечом и мотнул головой, показывая тем самым, что он свое дело знает и нечего его учить.
Кладбище находилось в лесу, который вплотную подступал к селу, и как только вошли в лес, оставив позади булыжник, так над дорогой сразу заклубилась страшенная пылища, поднимаемая медленно ползущим грузовиком и десятками ног. Как раз в это время Митрофана Сосну стало развозить от выпитого и в глазах у него начало все качаться: и дубы, и березы, и люди, и шагавший рядом Ваня Окунь… Сосна уже хотел было сказать Окуню, что надо всем им сойти с дороги и двигаться меж деревьями, как сделали тщедушный дьячок и божьи старухи, не желавшие брести по пылюке. Но в это время к нему подошла Оля и сказала:
— Дядя, заграйте. А то вы совсем не граете.
— Приготовились! — сказал своим Митрофан Сосна. — Марш Шопена!..
Но никакого марша у них не получилось, потому что Ванька Окунь и другие, кому положено было лишь раздувать щеки и делать вид, что играют, стали дуть изо всех сил в трубы, кто во что горазд, лишь бы выходило громче. Митрофан Сосна со злостью поддал Ваньке локтем в бок и крепко наступил ему на ногу, призывая его опомниться. Окунь сильно пошатнулся, но на ногах устоял, и тут же сам дал под бок Митрофану Сосне и пьяным голосом изрек: