Святая Мария
В предутренних сумерках на городской площади собирался народ. Было сыро, прохладно, ветрено. Всю ночь шел ливень, с оглушительным громом и частыми молниями, неровности асфальта затянули лужи, неприметные в тусклом свете фонарей.
Четыре улицы лучами сходились к площади, четыре здания — кинотеатр, столовая, универмаг и банк — обрамляли ее, обратив окна к каменной трибуне, обсаженной низенькими елочками, позади которой за высоким бетонным забором постоянно погромыхивали поезда и на разные голоса выкрикивали в динамик свои распоряжения диспетчеры.
Люди подтягивались из сырых, слепых улиц на свет фонарей. Собирались долго, не меньше часа, так что вверху начало понемногу белеть. Ходили, шлепая по лужам, вокруг грузовиков, искали своих.
— Здесь финотдельских нету?
— Возле столовки!..
— Не знаете, где ателье собирается?
— Ателье? Понятия не имею!..
— Здравствуйте, Анна Егоровна. Тоже на картошку?
— На картошку. Здравствуйте. В «Красный луч». Наших ищу.
— Мы тоже в «Красный луч».
— Да все туда сегодня!..
В столовой ярко светилось большое квадратное окно — круглосуточно работал буфет для железнодорожников. Там толпились мужчины, запасались куревом. Торговля шла прямо из окна. Возле машин ответственные за сбор проверяли, все ли на месте.
— Кого нету?.. Петровой нету? Безобразие!.. — срывался на фальцет мужской голос.
— И не будет, сапог резиновых не достала! — отвечал женский голос.
— Сапоги не оправдание, справка от врача оправдание! — возмущался фальцет.
Фальцет принадлежал хлебомесу городской пекарни Стрекозе — костлявому мужчине с длинным горбатым носом, достававшим своим загнутым концом прямо до нижней губы. Стрекоза был известен тем, что всегда возглавлял в пекарне всякие общественные мероприятия.
— Авдеенко не ждите, жена заболела!.. — слышалось в другой стороне.
— А когда Авдеенко сознательность проявлял? — нервничала пожилая машинистка райисполкома Пищикова, которая была ответственная за сбор финотдельцев и фармацевтов. — Я этого так не оставлю! Мы его на исполкоме разберем! — обещала она, похаживая возле грузовиков и нервно затягиваясь папироской «Север».
На станции маневровый паровоз с пронзительным свистом выпускал пар, из-за трибуны на площадь выползало шипящее белесое облако. По ту сторону облака волновался динамик:
— Старший кондуктор сто пятого, бегом зайдите в дежурку!.. Старший кондуктор сто пятого…
Наконец поехали.
Десять грузовиков затряслись по булыжнику в сторону железнодорожного полотна — мимо бревенчатых складов «Заготзерно», мимо открывшегося полотна железной дороги, где в тупиках черным стадом сбились старые, отжившие свой век паровозы и поврастали в землю дощатые, поросшие мхом вагончики, в которых жили холостяки-путейцы. Мимо непросыхающего болотца по другую сторону дороги, мимо сменившего болотце орешника — высокого и бесплодного.
В машинах — по двадцать человек на скамейках, а всего — двести: счетоводы, бухгалтеры, почтальоны, машинистки, инспектора, словом, в основном конторские работники райцентра. Мужчин мало, больше женщин — в платочках, в телогрейках, в старых пальтишках, в резиновых сапогах, в мужских ботинках.
Возле шлагбаума остановились, пропуская длинный товарняк с цистернами. Машинист в форменной фуражке с высоким околышем высунулся из тепловоза, взмахнул рукой:
— Привет труженикам полей!
С передней машины подхватилась молоденькая женщина, озабоченно крикнула:
— Ваня, вернешься раньше — ужин сготовь!
Но Ваня-машинист уже отвернул лицо к поднятому впереди семафору, женщина засмущалась, села на место, а в машине задвигались, заговорили, дыша седым парком:
— Зачем тебе ужин? На поле наобедаешься и наужинаешься!
— Нас тоже предупредили, что обед колхозный!
— Само собой, не гулять едем!..
Протарахтел последний вагон. Полосатый шлагбаум скакнул вверх — поехали!
Совсем посветлело. Но вскоре стемнело опять — свернули в лес. Потянулась узкая, петлями дорога, сдавленная с боков могучими соснами. Сосны росли вольно, не тесня друг друга, толстокорые, строго вертикальные, и вся земля под ними была густо притрушена ржавой хвоей, по ней чернели съежившиеся после дождя шишки. Вдоль высоких обочин краснело множество мухоморов — точно игрушечное войско в кровавых шлемах.