Девушка с испуганным выражением на лице осторожно поправляла что-то в пишущей машинке, но древний «Ундервуд» не работал.
— Здравствуй, почта! — сказал Веня.
— Я не почта, а Валя, — ответила девушка.
Она повернула голову к Калашникову. Ей было не больше восемнадцати, и печатная машинка годилась ей в бабушки.
— Мне позвонить в город надо, Валя.
— Позвонить? — удивилась девушка.
— Ну.
— А у нас телефона нет.
— Как это так? — удивился Веня. — Сапожник без сапог, конюшня без лошадей.
— У нас телефоны в каждой квартире.
— Всё ясно, — вздохнул Веня и снова оглядел комнату, задержав свой взгляд на керамической вазе. — Я так и думал, что скорее в Англию пешком доберёшься, чем от вас дозвонишься в город.
— А вы пошлите телеграмму или телефонограмму или письмо-телеграмму, — посоветовала девушка.
— Это мне не подходит. Ты одна здесь работаешь?
— Пока одна. — Валентина улыбнулась и посмотрела на Веню. — И за шефа, начальника отделения, и за себя, и за почтальона. А скоро нас будет трое.
Веня покачал головой.
— Бог в трёх лицах: отец, сын и дух святой. Ну и как?
— Плохо, — сказала Валя и принялась за ремонт «Ундервуда». — План не выполняем.
Веня улыбнулся. Он смотрел на её тонкие руки, чуть тронутые загаром, на розовые ногти, на которых заметил белые крапинки. Говорят, это к счастью.
Он взял в руки древний агрегат и потряс его грубо, изо всех сил, даже сморщился от напряжения, словно пытался вытряхнуть из машинки её душу, если она в ней имелась.
— Что вы делаете? — испуганно сказала Валя.
— Я всегда знаю, что делаю.
Веня перевернул машинку и ткнул толстым красным карандашом, который взял со стола, какую-то поржавевшую деталь. Потом он поставил «Ундервуда» на прежнее место и несколько раз ударил по клавишам — машинка заработала.
— Нежность в такой работе — предрассудок. Надо мыслить конструктивно, — сказал Веня. По глазам девушки он понял, что его авторитет был завоёван по-цезарски — пришёл, увидел, победил.
— Что это за игрушка? — спросил он кивнул на ключ, который только что заметил.
Странно, почему Веня не заметил его раньше? Ключ был метра в полтора, сверкающий, отполированный до блеска, как мрамор, лёгкий и красивый. Он висел на стене, как сувенир.
— Это ключ от нашего города, — сказала Валя.
— А почему он здесь?
— Просто так. Сначала ключ ко мне повесили, а потом и должность мэра пожаловали.
Скромничает, подумал Веня, или стесняется меня. Просто так такой ключ не принесут и не доверят. Что она меня, за дурака принимает, что ли? Ключ от города — это как сердце, не каждому в руки его положишь, и не каждый удержит его. В Париже, говорят, тоже есть ключ от города. Он, верно, весь из золота и хранится у мэра под семью печатями, чтобы не украли. А этот вот ключ повесили на почте у девчонки, которая, должно быть, имеет на него прав в десять раз по десять больше, чем парижский мэр.
— И не стыдно тебе с таким ключом план не выполнять?
— По почтовым доходам я выполняю.
— Что это за доходы? — спросил Веня.
— Марки. Марки и открытки хорошо берут. А телеграммы не посылают. Ни в кредит, ни в рассрочку.
— Сейчас праздники на носу, самое время для телеграмм.
— Поздравительные мы давно отправили, две недели назад. Тогда скидка была на пятьдесят процентов. Я обошла весь посёлок, каждую квартиру, — ответила девушка. — А теперь месяц новый и план новый.
— И сколько ты телеграмм приняла в этом месяце? — спросил Веня и посмотрел в глаза девушки.
Глаза Валентины были лучистыми и грустными, в них притаилась задумчивость и волнение, и было в этих глазах много света и глубины, такой глубины моря, в которой хочется искупаться. Что-то переливалось в этих глазах, как переливается под солнцем гладь ключа, вырвавшегося на волю, и ты стоишь на коленях перед ним, и пьёшь из этого бесконечного ключа, и не можешь оторваться, и видишь в чуть дрожащей воде свои глаза.
— Пока ещё ни одной, — вздохнула девушка и опустила глаза.
Она не умела кокетничать, хотя кокетство — врождённое чувство женщины, впитанное с молоком матери.
— Может быть, к вечеру будет одна, — вдруг вспомнила Валентина. — Меня просили в больницу зайти к больному. Приезжий.
Вене не хотелось уходить с почты. Он задержал свой взгляд на ключе и сказал:
— Ты знаешь, сколько у меня друзей? Сколько угодно и ещё шестьдесят четыре человека. И все они умрут, скоропостижно скончаются от апоплексических ударов, если не получат от меня поздравлений к празднику.