Он достал из кармана пачку писем и деньги, которые вручил ему папа Чингис, польскую авторучку и ярко-красную записную книжку, выпущенную «Машприборинторгом», которую Вене подарил зам Гуревича Штейнберг, когда прощался с колонной, переходя работать в управление.
— Что требуется такой великой личности, как мне, Валюта? Шестьдесят четыре марки для авиа и шестьдесят четыре бланка для телеграмм.
Девушка недоверчиво посмотрела на Веню — шутит, что ли? У них в посёлке не было таких шутников — слова как мёд, дела как дёготь, но она была знакома с подобными универсалами в Харькове, откуда приехала на восток.
Но Веня не собирался шутить.
Мне всё равно, где отправлять эти письма и телеграммы, думал он. Конечно, не всё равно. В городе почты всегда план дают. Что им до моих телеграмм? У них и без моих телеграмм работы по горло.
— А переводы ты примешь?
— И переводы можно. Всё можно, — она улыбнулась. И глаза её улыбнулись тоже.
Всё можно, подумал Веня. Звучит, чёрт возьми. Если бы люди всегда говорили только такие слова, тогда бы мир не ссорился, не косился, не дрался и не трещал от пощёчин и оскорблений, не разводился, не судился. Эх, мир. Старый ты дурак, старина мир. Придётся прийти тебе на практику в этот посёлок.
Веня наклеивал разноцветные марки на конверты. Марки были пёстрые, квадратные, красивые. Они составляли целую олимпийскую серию, которая на долгие годы сохранит память о нашей победе в Инсбруке, австралийском городе. И кто знает, может, через полсотни лет какие-то по счёту олимпийские игры будут проходить в этом посёлке Роз, который вырастет в большой город. Он будет стоять среди тайги гордо, как Гавана, и сиять под крыльями стальных птиц, как Москва.
Наклеивая марки, Веня диктовал адреса, заглядывая в записную книжку, и Валя заполняла конверты и бланки. Почерк у неё был мелкий и ровный. Работа у них спорилась, они работали в четыре руки.
А что может быть лучше — работать в четыре руки, где две крепкие и сильные, две другие — мягкие и нежные, не каждый ли мечтает об этом? Что только не сделают эти две пары слаженных рук! Сильное тянется к нежному, как грубое к изысканному. Наверное, всё и начинается там, где ладится и спорится работа в четыре руки.
Текст на все телеграммы Веня диктовал один и тот же, что рассмешило Валентину: скоро сдаём трассу, перебираемся на Саяны, шлю ноябрьские поздравления, целую.
Самому Вене некому было отправить такую телеграмму. Все его закадычные друзья-гвозди были совсем рядом. Он долго копался в памяти и придумал. Что только не придумаешь, занимаясь прогулками по прошлому!
Правда, в его записной книжке не было адреса, но такая телеграмма всё равно дойдёт, решил Веня. А если и нет, невелико горе. Хотя кто знает, лучше всё же, если она дойдёт.
Весной, как раз перед тем, как Веня поспорил, что съест полкилограмма соломы, к ним в колонну приезжал журналист из Москвы.
Ему-то и хотел написать Веня. Просто так захотелось, и всё. Почему захотелось, разве это так важно.
— Он хороший парень? — спросила Веню девушка.
Веня задумался и принялся ей рассказывать:
— Его звали Яша Риловский. У него были очки в тонкой позолоченной оправе и великолепнейшая «лейка», которой любовались все ребята. Фотоаппарат ему подарили в редакции за фоторепортаж об Арктике, который был признан лучшим за год.
И, рассказывая о Яше, Веня вспоминал прошедшую весну, когда залежалый снег в тайге становится мягким, как перина, и по утрам на трассе можно разглядеть волчьи следы, и небо становится удивительно чистым, такого неба нигде нет, как весной в Сибири, а лёд отливает голубизной.
Яша Риловский не курил. Все шутили над ним, что он не настоящий журналист, и он с этим соглашался. Но после его отъезда Веня и Боря Зарян бросили курить. Просто так, бросили, и всё.
Он не умел петь под гитару звонких и грустных песен и не забирался туда, где можно было свернуть себе шею и сломать голову. Голова нужна была ему самому.
Яша дотошно интересовался всякими пустяками, расценками, работой профсоюза, футбольной командой, питанием в столовой, баней и прочей чепухой. Он спал в вагончике Вени и рассказывал ему, что мечтает пройти на яхте от Петропавловска-на-Камчатке до зелёной Калифорнии.
Мальчишки отнеслись к Риловскому недоверчиво, но только лёд растаял быстро. Яша торчал вместе с ними на трассе с утра до темноты, и тоже проклинал дороги, когда дежурная машина возвращалась из тайги в колонну и, дрожа, тряслась на колдобинах.
Перед отъездом он ругался и спорил с Гуревичем до поздней ночи, но о чём — никто не знал. Это так и осталось тайной. Уезжая, Яша сделал всем на память по карточке, глянцевые большие портреты. Карточки были что надо — высший класс. Не зря Риловский получил «лейку» за лучший фоторепортаж.