День обещал быть хорошим.
«Пальма» повернула к берегу. Там виднелся причал.
Веня надел на плечо трубу, взял рюкзак и посмотрел на отверстия в фальшборте, которые служат для проводки снастей и для стока воды с палубы и которые зовутся шпигатами, — удивительный это народ, моряки, — и пошёл к трапу.
Странное дело, думал Веня. Прошла ночь, и ничего не случилось особенного. А мне почему-то грустно расставаться с «Пальмой».
Старенький пароходик швартовался к причалу.
Веня вдруг вспомнил о радуге. Просто так, вспомнил, и всё. А когда вспомнил, улыбнулся.
Ведь «Пальма» совсем старенькая, она давно вышла из моды земной цивилизации, доживает последние дни и, верно, служит последнюю навигацию. Весной вместо неё выйдет в рейс новый пароход, может быть, даже на подводных крыльях, и этот новый пароходик могут назвать «Радугой». А «Пальму» спишут. Её проводят на пенсию без шума и всякой музыки, моряки не любят сентиментальничать, они народ серьёзный. Её увезут куда-нибудь на речное кладбище или совсем сломают. Разрежут автогеном, и амба. Не вспомнит тогда больше «Пальма» о мешках с ливнями, о грустных ночах под молодым месяцем, не засвистит над её красной трубой раздольный прощальный гудок.
Но если всё-таки её не сломают, думал Веня, забудут или пожалеют, хорошо бы тогда вернуться к ней снова в летний отпуск и с её палубы, борт которой уже никогда больше не коснётся причала, половить тайменей. Мы придём вместе с Валей, и нам будет хорошо вдвоём. Мы поймаем с ней самую большеголовую рыбину с красными крапинками вдоль спины и сделаем из неё отличную похлёбку. Это будет наш свадебный ужин. А над рекой будут летать и кричать дикие лебеди, гордые и красивые птицы, и их крик, как звон колоколов, будет висеть в прозрачном чистом воздухе. Это будут их свадебные колокола. Самые звонкие в СССР.
Свадебные колокола. Они постоянно звенят, переливаясь, в юности, они зовут к себе, чтобы отдать в руки молодости счастье любви, без которой немыслима юность. И чем добрее сердце человека, чем шире распахнута его душа для всего мира, в котором у него до всего есть дело, тем сильнее звонят эти далёкие колокола. И тогда нужно забросить всё, собраться в дорогу и торопиться на этот нежный, зовущий к себе звон. Он не обманет.
Веня сошёл с трапа, улыбнулся и, оглянувшись назад, помахал свободной рукой в воздухе. Он прощался с «Пальмой». И старенький пароходик протяжно и резко загудел. Он тоже прощался со своим странным ночным пассажиром.
ХОЛОСТЯК БЕЛЬЧУК
На крошечной пристани было пустынно и тихо.
Двое мальчишек в шерстяных пуловерах, связанных умелой материнской рукой, бросали в воду гальку. Они были очень похожи друг на друга, как звёзды в созвездии Близнецов, и отличались только тем, что у одного из них брошенные камешки легко, как молодые чайки, порхали над водой, а у другого сразу уходили под воду.
«Пальма» уже отошла от причала.
Веня задумчиво провожал её взглядом, когда к нему подошёл рослый высокий парень в светлом плаще и коричневой шляпе. Шляпа была фетровая, новая, ворсистая. И человек в этой шляпе был похож на большой белый гриб.
— Вы от Исаченко? — спросил парень, слегка коснувшись своей шляпы. Таким жестом профессора приветствуют молодых аспирантов.
Веня кивнул.
— Я Бельчук! — серьёзно и громко сказал белый гриб, словно он был не Бельчук, а Александр Македонский.
Веня ничего не ответил. В другой бы раз он что-нибудь ответил ему, но сейчас ему было грустно и шутить не хотелось.
Он молча прошёл за ним в избушку бакенщика, стоявшую на берегу реки. Около избы лежали две старые перевёрнутые лодки. Их днища были изжелта-белые со множеством заплаток, а там, где были заплатки, чернел вар.
В горнице пахло вяленой рыбой и душистой ароматной краской. Было тесно от лодочных вёсел и удилищ. На длинной самодельной полке стояли двенадцать томиков Льва Толстого. Книжки были в тонких обложках, давнишнее приложение к «Огоньку».
Веня снял с плеча трубу, постоял задумчиво у полки с книгами, потом подошёл к окну, из-под рамы которого дул ветер, и с грустью смотрел, как «Пальма» всё дальше и дальше уходила вниз по течению.
Мы ещё встретимся с тобой, «Пальма», подумал Веня. Я даю тебе слово на триста процентов.