— Ты хоть и директор, но дурак! — вспыхнул Калашников.
— Добро, печки-лавочки, — согласился молодой Иваныч и протянул Вене свою широкую ладонь.
Рука его была сухая и прохладная. Веня ответил крепким рукопожатием, и ему снова стало стыдно и неприятно за всё своё враньё. Он твёрдо решил, принеся душевную клятву перед своей совестью, что в городе, чего бы ему это ни стоило, проколотит в редакции областной газеты фельетон Иваныча о картошке. Статья ведь дельная, чего и говорить. Не зря директор шестой год недосыпает и корпит над учебниками.
Скоро доверенность была готова. Иваныч пошёл проводить Веню и по дороге затащил его к себе домой. Он дал ему в дорогу кусок холодной медвежатины и половину буханки ржаного хлеба.
— Не нужно, — смутился Веня и отказался.
— Бери-бери. В дороге пригодится, — ответил Иваныч и засунул пакет к Вене в рюкзак. Потом он достал из нового тяжёлого шкафа бутылку водки и предложил: — Махнём по одной?
— За знакомство, что ли? — спросил Калашников.
— Ну.
— В следующий раз.
— Ну как знаешь, — Иваныч убрал бутылку обратно.
Потом он подошёл к магнитофону, который стоял на письменном столе у окна, и снял с него крышку. Магнитофон был немецкий, новый и красивый. Первоклассный.
Иваныч повернулся к Вене и сказал:
— Послушай.
Веня ожидал услышать музыку, какую угодно, и удивился, когда тихий ровный голос, чуть заикаясь и растягивая слова, начал читать стихи. Иваныч постучал рукой себя в грудь: мол, сам читаю, и шёпотом добавил:
— Берггольц.
Калашников кивнул ему. В комнате пахло вареньем и пылью. Ровно звучал голос Иваныча с плёнки:
Когда Веня уходил от Иваныча, он сказал ему:
— Ты знаешь, директор, я тебя надул. Ты можешь взять трактор обратно. Я репортёр на общественных началах.
— Знаю, — сказал Иваныч. — На обратном пути потолкуем.
И Веня заметил, что в зелёных глазах молодого директора гордо поблёскивают крапинки, словно в глыбе кварца, разбитого молотком, переливаются крупинки золота.
— Спустя десять минут Веня усаживался на трактор. Иваныч задержал на нём свой взгляд и строго сказал:
— Ты смотри в Синюю Топь не съезжай. В объезд надо.
— Почему? — на всякий случай спросил Веня.
— Круто очень. Трактор сломаешь. — Иваныч снова внимательно посмотрел на Веню и добавил: — Пытался тут у нас один чудак в прошлом году. Только ни его, ни трактора больше не нашли.
— А объезд долго?
— Как обычно, часа три с гаком. Ты не спеши. Успеешь. Счастливого пути.
— Спасибо. — Веня включил мотор. Потом он высунулся из кабины и, улыбаясь, спросил: — Иваныч, у тебя мечта есть?
— А у кого её нет? — удивился молодой директор.
— А такая, особенная, на сто тысяч? — не унимался Веня.
— Виноград бы у нас тут вывести, — тихо сказал Иваныч.
Калашников помолчал. Потом широко улыбнулся.
— У меня скоро отпуск. Я поеду в Москву и помогу тебе завести блат в Академии наук. Я читал в «Известиях», что там тоже такой чудак виноградарь есть.
— Есть, — подтвердил Иваныч, — у нас с ним переписка тянется восьмой месяц… Давай сматывай удочки. Дел у меня много. Только в Синюю Топь не съезжай. Совхоз у нас ещё новый. Недавно объединились. Трелёвочный трактор у нас пока один. Обещают прислать ещё, а когда пришлют? Обещать-то все умеют. А мы без него как без рук. Понимаешь?
Веня молча согласился.
— Ну бывай, Веня, — Иваныч махнул рукой и, повернувшись, пошёл по улице совхоза.
Веня смотрел вслед уходящему директору, который шагал широко и свободно, как хозяин земли. Потом Калашников тронул трактор с места.
И потянулась таёжная дорога далеко в тайгу.
Она по-заячьи петляла, пряталась, терялась где-то за поворотами и снова выскакивала из-за деревьев, прямых, могучих и высоких.
Тарахтел двигатель машины. Рядом с Веней на мягком дерматиновом сиденье покачивалась его труба.
Веня ехал уже долго и от нечего делать, от однообразия дороги нашёл себе забавное занятие: то он представлял себе Льва Толстого, и Толстой диктовал Вене свой новый роман, и Веня не соглашался с ним и спорил, а Лев Николаевич не сердился, он гладил бороду и кивал головой, соглашаясь с Веней, но всё равно продолжал диктовать по-своему, и несколько машинисток быстро и молча печатали новый роман; то Веня рисовал себе старшего прораба Руслана и вёл с ним неторопливую беседу.