Руслана он представлял себе высоким, чисто выбритым, симпатичным мужчиной, шея огромная, грудь колесом, ну прямо Геркулес в образе цивилизованного прораба.
ВЕНЯ. Послушай, Руслан, тебе нравится почта?
РУСЛАН. Я люблю почту. И зря ты туда шляешься, друг. Бесперспективно. Поверь слову строителя.
ВЕНЯ. Но я первый раз в жизни влюбился. У тебя есть совесть?
РУСЛАН. Я влюблялся много раз, а вот полюбил в первый. И нечего об этом говорить. У вас в колонне хватает девчонок. И, кроме того, я прошёл конкурс.
ВЕНЯ. Но я упрямый, Руслан, упрямый как чёрт. Я самый упрямый чёрт в СССР.
РУСЛАН. С чертями у меня разговор короткий: на порог — и будь здоров.
Беседа с Русланом не получалась, и Веня расстроился. Он вспомнил Иваныча.
Отличный малый этот Иваныч, подумал Веня. Везёт мне всю жизнь на хороших людей. Удивительная эта шутка, которую люди называют жизнью. Одни люди крутятся от жизни, а другие крутят её, как им нравится. Лучше, конечно, принадлежать к последним. Будет у Иваныча виноград, готов поспорить с Академией наук. Здесь, в Сибири, виноград, честное слово, до зарезу нужен.
Веня прищурился и посмотрел на солнце. Солнечный диск был заброшен высоко над тайгой. Было часов одиннадцать утра.
Неожиданно трактор выехал из-за поворота и подъехал к обрыву. Дорога круто поворачивала направо.
Впереди была Синяя Топь.
О ЧЁМ СПРОСИЛ БРАМА?
Местные старожилы считали Топь не просто обрывом, а пропастью, бездной. Может быть, когда-нибудь в бородатой древности здесь протекала глубокая река, а может, и нет. Никто толком ничего не мог рассказать, как образовалась эта Топь. Но люди старались её избегать просто по принятой традиции. Старухи — им делать нечего по вечерам, разве только судачить — плели всякие небылицы, утверждая, что там бродят волосатые русалки, которые слопали заживо попавших туда пять лет назад четырёх коров. Никто никогда не видел в Топи никаких русалок и не верил в эту чепуху, но никто и не проявлял особого желания даже поохотиться там. Кто уходил в Топь, обратно не возвращался.
Если посмотреть с обрыва в Топь, то ничего не увидишь, кроме синеватой дымки, перемешанной со слабым молочным туманом. По-видимому, поэтому и окрестили глубокий обрыв Синей Топью.
В Топь действительно под пьяную лавочку свалился прошлогодней осенью Сашка Дуров, задиристый непутёвый парень, и ни трактора, ни Сашки, ни костей от Сашки не нашли. Похоронили пустой гроб, да и забыли. Только старухи судачили ещё полгода о волосатых русалках, которые сожрали Сашку вместе с трактором.
Но скоро на повестку дня встала химия, и все об этом только и толковали, а больше всего старухи, и про Сашку Дурова, непутёвого парня, совсем забыли.
Веня выбрался из машины и подошёл к концу склона.
Заглянув вниз, он увидел верхушки деревьев, которые переходили в бесконечную темноту, сменявшуюся синеватой дымкой.
Веня задумался. А задуматься стоило.
В объезд три часа с длинным гаком — это на машине. На тракторе все шесть часов — в лучшем случае. А ежели махнуть напрямик — полчаса. Ехать в объезд длинная история. А другой конец обрыва даже виднеется отсюда.
Веня вернулся к трактору и посмотрел на дорогу, которая убегала далеко в тайгу. Он ещё, не решил, что ему делать. Спокойней, конечно, ехать по дороге.
И тогда около машины появился второй Калашников. Он был, как всегда, в чёрной пиджачной двойке, подтянут, подстрижен, не то что Венька, лохматый как пудель, и выжидающе смотрел на него.
Веня смерил его взглядом: мол, вот тоже привязался, человек — не человек, сон — не сон. Чёрт-те что! Скажи кому-нибудь, засмеют.
— Ну что там? — спросил наконец второй Калашников.
Вене не хотелось с ним разговаривать, но он всё же недовольно ответил:
— Загреметь можно. Потом придётся поиграть в детский конструктор, только деталей, верно, не хватит.
Второй Калашников тоже подошёл к обрыву и заглянул вниз.
— Гиблое дело, — сказал он и махнул рукой. — Не Топь, а Индийский океан. Не зря здесь ни одна живая душа не ездит. Дураков теперь нет, перевелись.
— Ты думаешь?
— Истина.
Венька разозлился — тоже мне, всякий призрак учить его будет, что такое хорошо и что такое плохо.
— Ошибаешься, — твёрдо сказал Веня и похлопал рукой по металлу машины. — Мы оба железные.
Он достал из кабины топор и посмотрел на солнце.