В одну из таких мастерских по ремонту металлоизделий и отвёз Веню на своей машине Наденьте боты.
В небольшой комнате, в которую вошёл Веня со своей трубой на плече, была собрана роскошная, неподражаемая коллекция различного железного хлама, ещё бытующего на периферии, и самых последних творений человеческого разума, не оправдавших своей гарантии, выданной бесплатным авансом. Откровенно говоря, этот бесплатный аванс подводит людей не только на востоке.
В мастерской на полках, может быть по чистой случайности окрашенных в радикально чёрный цвет, стояли кастрюли и самовары, дедушкин патефон, которому, видно, больше не суждено было издавать никаких звуков, и магнитофон «Мелодия», который могла постичь та же участь, ржавые ножницы, сломанные портфели, ремни и подтяжки, древнее охотничье ружьё, из которого было страшно стрелять (вот пойдёшь с таким ружьём на охоту, и чем эта охота окончится, сказать трудно), будильники и ключи, ведро, испачканное в нитрокраске, очки, балалайка без струн и ослепительно белый холодильник «ЗИЛ», чайники и термосы, из которых не пили, тазы, из которых не умывались, ручки от дверей и новый пылесос «Чайка», хозяйственные и женские сумки, которые не закрывались, швейные машины, которые шили со свистом или совсем не шили, спиннинги, зажигалка из гильзы, карманный фонарик и карманный приёмник, десятка два утюгов.
Пахло жжёной канифолью и гуталином.
Среди всех этих вещей, находящихся на излечении в мастерской, за хрупким столиком на алюминиевых ножках — за такими столами в кафе-автоматах едят сосиски и пьют из толстых кружек хмельное пиво — сидел лохматый загорелый старик.
У него был тонкий длинный нос крючком, который почти касался бескровных губ, седые виски и толстая байковая рубаха в зелёную клетку. Старик с мрачным видом копался в дряхлом старом зонтике. Своим крючковатым носом и серьёзным видом, несуразной причёской и серебряными висками, маленькими усталыми глазами, какими-то плоскими и очень грустными, он напоминал Гоголя.
Если этого старика снять в фас и профиль, подумал Веня, а фотокарточки повесить на стену рядом с портретом Гоголя, то между ними будет очень много общего.
Веня положил на стол трубу и сказал:
— Мне очень срочно, отец. Спешу.
Лже-Гоголь отложил в сторону чёрный зонтик, молча кивнул и так же молча принялся осматривать трубу.
У старика были удивительные руки. Его тонкие сухие длинные пальцы сразу бросались в глаза. Может быть, у Рихтера вот такие пальцы? Они казались специально вытянутыми, чтобы охватить целую октаву, бледными, нервными, с мягкими пухлыми подушечками, накрытыми белыми ногтями. Пальцы постоянно двигались по трубе, не останавливаясь ни на одной царапине, будто ощупывали её душу, а не скользили по ней в поисках дефекта, и вдруг неожиданно замирали, прислушиваясь к металлу, и двигались дальше.
Лже-Гоголю было, конечно, за шестьдесят. Работы у него было много, и работать ему было трудновато. Это Веня отметил сразу. Но старик обладал удивительным свойством — он умел из старых вещей делать новые, и, наверное, все хозяйки в округе были его клиентами.
Старый мастер быстро понял, какой болезнью заболела труба и чем нужно её лечить, и принялся за работу.
Тем временем Веня взял табуретку и уселся поближе к старику, решив с ним поболтать.
Потравить баланду со стариками — истинное удовольствие. Имея за плечами прожитые полвека, человек знает такую пропасть страшных и весёлых приключений, непридуманных рассказов, столько человеческих характеров прошли через его жизнь, да и сам он побывал в различного рода переделках, что, услышав только совсем немного из такой жизни, начинаешь вдруг понимать, что твои мальчишеские ребусы и гипотезы оказываются такими простыми и ясными.
— На пенсию скоро, отец? — спросил Веня.
— Да можно было бы.
— Дети и внуки, поди, никак не дождутся?
— Таковых не имеется,
— Бобыль, выходит?
— Выходит, так.
— Ну и как?
— Да так-сяк, нашим-вашим давай спляшем.
Разговора не получилось. У Лже-Гоголя был низкий хриплый голос, полный безразличия и тоски. Должно быть, толковать за жизнь он не был охотником, имея на то свои причины.
Но Веня не любил молчать и не считал, что молчание — золото. Он снова посмотрел на старика и, решив, что надо начинать разговор с другого конца, сказал:
— Ты, отец, на Гоголя похож.
Старик неторопливо отозвался, продолжая возиться с трубой:
— У каждого свой запас, у кого — пиво, у кого — квас. Я, почитай, давно бы знаменитым стал. Только люди у нас какие? Каждый думает о своей шкуре.