Большая комната выглядела довольно мрачно, по ней гуляли сквозняки. Разнородные предметы меблировки только подчеркивали сильную потертость ковров на полу. Широкие застекленные двери выходили в заброшенный внутренний дворик с прудом, заросшим сорной травой. Эвелина взглянула вверх. Темные деревянные балки на сводчатом потолке напоминали гигантскую паутину.
Да, чтобы навести здесь чистоту, придется немало потрудиться.
— Скажите, нам удастся найти здесь приходящих уборщиц? — спросила она.
— Полагаю, что удастся, хотя сам я никогда ими не интересовался.
Она с трудом подавила желание сказать: «Оно и видно».
— Хозяйство здесь так запущено, что я не удивился бы, если бы вам для уборки потребовалась также и мужская сила.
— Возможно. — Она подобрала старинный шлем, валявшийся под ногами, и сморщила носик, увидев, что он полон окурков. — А они принадлежат к какому периоду? Раннему драконовскому? Он усмехнулся:
— Остальная часть здания находится в большем порядке. С тех пор как я получил монастырь в наследство, помещение относилось к холостяцкому убежищу, а еще раньше… по правде говоря, генерал не любил тратить деньги. Так что, учитывая все обстоятельства, было бы разумно свести до минимума освещение помещений.
— Даже и не помышляйте! — пробормотала она.
— Ведь это все-таки монастырь, — оправдывался он. — Предполагалось, что здесь живут просто и без затей.
— Интересно, почему ваши предки сделали такое место своим домом?
Он усмехнулся:
— Мои предки получили его бесплатно за преданную службу королеве Бесс. Девиз моих предков по материнской линии формулировался так: «Никогда не плати за то, что можешь получить даром». Кажется, такая надпись есть даже на нашем фамильном гербе.
— Так, значит, ваша семья активно участвовала в политике? — с любопытством спросила она.
— Только тогда, когда нам угрожали. В таком случае с криком «За короля и отечество!» мы бросались в бой. За одну из таких побед получен и монастырь «Северный крест»
— Если дело обстоит так, как вы говорите, то монастырь нельзя назвать очень щедрым вознаграждением за хорошую и верную службу.
— Возможно, служба была не такой уж хорошей или слуга не очень верным, — ничуть не смутившись, согласился он. — В моей семье все неисправимые лентяи. Не говоря уже о приспособленцах и людях, предрасположенных к интриганству. — В его голосе звучало нечто похожее на гордость.
— Мне, наверное, следовало бы поблагодарить вас за еще одно предостережение.
— Предостережение? — Он резко остановился, и она наткнулась на него.
Он поддержал ее за локоть. Его прикосновение вызвало отчетливое воспоминание о том, как кончики его пальцев прикоснулись к округлости ее груди.
— Послушайте, Эви…
— Эвелина, — еле слышно поправила его она. Он стоял слишком близко. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и ее поза выглядела так, словно она потянулась к нему в ожидании поцелуя. При мысли об этом она вспыхнула и опустила голову.
— Я хотел бы извиниться за то, что наговорил вам сегодня. О том, что не давал обещания не ухаживать за вами…
— Извиниться? — переспросила она. Ах, какие красивые у него губы: полные, четко очерченные…
— Я никогда не стал бы навязывать вам свое внимание.
— Не стали бы? — Смысл слов очень медленно дохоДил до ее сознания. — Разумеется, не стали бы! Вы просто поддразнивали меня. Я так и поняла. — Ее лицо залилось краской от смущения. Джастин, должно быть, почувствовал, что она подумала, и не знал, как выйти из положения. Услышав то, что она сказала, он вздохнул с облегчением.
— Вы разумная женщина, Эви.
Он опустил ее локоть. Она улыбнулась, пытаясь выглядеть разумной, что не так уж трудно, потому что она действительно была разумной. Разумной, сообразительной и удачливой во всем, за что ни бралась, кроме организации свадебных торжеств. Наверное, потому, что свадебные торжества непосредственно связаны с любовью.
«Возьми себя в руки, Эвелина! Ты приехала сюда, чтобы работать, и не можешь позволить себе тратить время на игры с Джастином Пауэллом».
— Каким дураком вы, наверное, меня считаете, — произнес Джастин.
Он стоял, опираясь ладонью о стену на уровне ее головы, и, заглядывая ей в лицо, мило улыбался. Его рубаха туго натянулась на широких плечах, закатанные рукава поднялись еще выше, обнажив нижнюю часть мощных бицепсов. Его абсолютно непринужденная поза и бессознательно очень мужественная не давала ни малейшего намека на желание порисоваться.
— Можете себе представить, ведь я льстил себя надеждой, что вы воспримете меня всерьез, — уточнил он. — Вы сможете меня простить?
Какие бы грехи за ним ни водились, но он был настоящим джентльменом, подумала она. Всего несколько слов — и он снял с ее души такое бремя.
— Не вижу ничего, за что вам следовало бы извиняться, — ответила она и торопливо ушла.
Глава 8
Эвелина наблюдала, как Джастин рисует диаграмму на толстом слое пыли, покрывавшем стол в библиотеке. Потребовалось приложить кое-какие усилия, но три недели спустя Эвелина не только простила Джастина за поддразнивания, но сумела напрочь выбросить из головы то происшествие. Она поняла, что с перевоспитавшимся «волчищем» не так уж трудно дружить, как могло показаться вначале. По правде говоря, с ним было легко и приятно общаться… конечно, когда он бывал дома.
Он почти ежедневно уходил «наблюдать за птицами» и иногда домой возвращался поздно. Она, конечно, не следила специально за тем, когда он уходит и приходит, но если живешь с человеком в одном доме, то обязательно будешь замечать его присутствие или отсутствие. Если учесть, что Мэри делила свое свободное время между Баком Ньютоном и еще одним мужчиной из местных, то Эвелина иногда не знала, чем заняться после работы. Так что совершенно естественно, что она ждала случая побыть в компании Джастина. Как друга, конечно. Не более того.
Да и как он мог бы стать чем-то большим? Ведь он убежденный холостяк, к тому же отказавшийся от радостей незаконных связей, а она убежденная старая дева, обреченная никогда не знать таких радостей — как незаконных, так и законных.
— Ну вот. Теперь вам, надеюсь, понятно, что я имею в виду, — проговорил Джастин, откидываясь на спинку стула и жестом указывая на диаграмму.
Эвелина придвинула свой стул ближе к нему.
— Дорогая моя Эви, — подчеркнул он (по какой-то причине Джастин называл ее «дорогой Эви», как она ни пыталась заставить его называть ее Эвелиной или, Боже Упаси, леди Эвелиной, как он называл ее, когда считал, что она затрагивает в разговоре тему, обсуждение которой составляло исключительно мужскую привилегию, а таких тем было немало), — вы ошибаетесь.
Он накрыл ее руку своей ладонью и, воспользовавшись ее пальцем как карандашом, провел жирную линию посередине импровизированной карты. Такое поведение было вполне в его стиле: у него напрочь отсутствовало ощущение границ, переступать которые не следовало, чтобы не нарушить права на неприкосновенность личности. И если Джастину понадобился палец, он мог воспользоваться как своим, так и ее пальцем. Ее подобное движение смутило. А он, видимо, даже не заметил, что делает что-то неподобающее.
— И поэтому люди на левом фланге, — продолжал он, — сдерживали их возможные действия.
Снисходительно улыбаясь, он выудил из брючного кармана носовой платок и, начисто вытерев ее палец, возвратил его ей.
Однако она не сдавалась.
— Сдержать их не удастся, — настаивала она, указывая на диаграмму, — если отвлечь внимание противника. Тогда можно продвинуться в центре.
Он покачал головой:
— Не выйдет. У них слишком мало сил, чтобы воспользоваться ситуацией в центре.
Набрав в легкие побольше воздуха, она выпалила:
— Если бы они думали головой, а не…
Услышав осторожное покашливание, оба подняли головы и увидели Беверли.