«За всякій шумъ, за всякое буйство и причиненіе ущерба и разоренія обывателямъ будутъ строго взыскиваемо. За грабежъ и бунтованіе будутъ голову снимать съ виновныхъ». Такимъ языкомъ выражался тотъ самый человѣкъ, который за два дня передъ тѣмъ самъ бунтовщикомъ сорвалъ Пречистенскія ворота съ петель и, вломившись въ кремль, изрубилъ его защитниковъ.
Зато съ этого же дня, будто по волшебству, будто чудомъ, то, что обѣщалъ съ крыльца новый воевода Носовъ, т. е. тишь и гладь и даже, какъ будто, Божья благодать — снизошли на городъ Астрахань. Оставалось только, по россійскому древнему обычаю, сказать отъ избытка изумленія:
— Вотъ тебѣ, бабушка, и Юрьевъ день.
И съ того дня понемногу многія прежнія власти, приказные и подьячіе, попрятавшіеся по разнымъ конурамъ и шесткамъ отъ страха смерти, повылѣзли на свѣтъ Божій. Сначала только выглядывали, а потомъ и вышли на улицу. Но ни съ кѣмъ изъ нихъ ничего худого не приключилось.
Понемногу оказались въ Астрахани живы и невредимы въ своихъ домахъ и митрополитъ, и архіереи, и строитель Троицкаго монастыря Георгій Дашковъ, и многіе дьяки, и поддьяки, и правители. Всѣмъ имъ было объявлено отъ новаго воеводы, чтобы они ничего не опасались, справляли бы свои должности, но только шли бы къ нему за совѣтомъ и указаніемъ.
И кончилось тѣмъ, что такія лица, какъ митрополитъ Самсонъ и игуменъ Дашковъ пошли поневолѣ за указаніемъ къ прежнему посадскому человѣку и нашли въ немъ человѣка «неспроста», человѣка диковиннаго.
— И волкъ, и лиса, и змій, — отозвался объ немъ Дашковъ послѣ перваго свиданія и бесѣды. — Да, вотъ какіе оборотни диковинные бываютъ въ посадскихъ людяхъ, — часто вздыхалъ онъ.
Прошло около мѣсяца, и въ Астрахани былъ все тотъ же порядокъ, та же тишина, какихъ не бывало и при Ржевскомъ. Воевода Носовъ дѣятельно занимался «государскимъ» дѣломъ, почти не ѣлъ и не спалъ, а все орудовалъ, и дѣятельность его уже перешла давно границы города. Имя его уже было извѣстно за сотни верстъ отъ Астрахани, а его посланцы уже давно дѣйствовали въ разныхъ краяхъ Астраханскаго округа.
Грамоты и воззванія его разсылались повсюду: на Донъ, на Терекъ, на Яикъ, на Гребни, и всюду всѣхъ новая астраханская власть уговаривала подниматься противъ Москвы за истинную вѣру, за старое платье, за бороды и дѣдовы норовы и обычаи.
Въ нѣкоторыхъ воззваніяхъ и грамотахъ, воевода Носовъ объявлялъ, что у нихъ, въ Астрахани, весь бунтъ и избіеніе властей и вся перемѣна правительственная произошла изъ-за того, что астраханцы не хотѣли отрекаться отъ истиннаго христіанскаго Бога и кланяться «болванамъ». Къ терскимъ стрѣльцамъ и гребенскимъ казакамъ были даже посланы наскоро состряпанныя рѣзныя деревянныя куклы съ наклеенными волосами. Посланцы должны были показать этихъ «болвановъ» и говорить, что былъ указъ изъ Москвы кланяться имъ, какъ Богу.
Черезъ полтора, два мѣсяца послѣ переворота въ Астрахани полымя бунта вспыхнуло во всемъ краѣ. Поднялись и терскіе стрѣльцы, и красноярскіе, и черноярскіе, и гребенсюе казаки. Зашумѣли и Яикъ, и Донъ. Черноярскіе стрѣльцы уже посадили головой волжскаго лихого разбойника, терскіе перебили всѣхъ своихъ начальниковъ. Волненіе разгоралось и расходилось, считая версты сотнями.
— Что Астрахань? — говорилъ Яковъ Носовъ. — Нешто одна Астрахань можетъ что! Надо, чтобы весь край, а тамъ и полъ-Россіи, а тамъ и вся матушка святая Русь, чтобы все всполошилось и встало какъ единъ человѣкъ. Тогда уже «ему» Русской земли не полатынить и сатанѣ не послужить!
Если весь край Астраханскій взволновался и увлекъ своимъ примѣромъ казацкіе предѣлы, гдѣ всегда все было готово подняться и бушевать, то и далѣе на сѣверъ становилось неспокойно…
Но въ другихъ мѣстахъ чередовались по обычаю смертоубійства властей, воеводъ и военачальниковъ, грабежи и разгромъ храмовъ или богатыхъ людей, пожары городовъ и посадовъ…
Въ одной Астрахани былъ диковинный бунтъ! Прозвали его «свадебный бунтъ», затѣмъ «бабій бунтъ», а тамъ ужъ стали говорить, что это ужъ совсѣмъ не бунтъ, а просто «чудеса въ рѣшетѣ». Да и какъ же не чудеса… Убили въ первый день дюжину человѣкъ начальства да шесть человѣкъ караульныхъ, разграбили съ десятокъ домовъ въ Бѣломъ городѣ да втрое того въ Земляномъ… и все стало тихо… Да такъ и стоитъ тишина!
Сидятъ чинно и правдолюбиво самозванныя власти. Воевода съ приказными и дьяками изъ самодѣльныхъ чинятъ судъ и расправу по-божьему, взымаютъ подати: таможенный, кабацкій и иные сборы, порядливо, безъ лихоимства и безъ утайки, да жалуютъ свое самодѣльное войско жалованьемъ, какъ положено. Торговля идетъ своимъ чередомъ и гости иноземные не боятся приходить и уходить караванами.