Кисельникова прозвали законникомъ потому, что онъ часто упоминалъ слова: «законъ Божій, законъ людской». Онъ постоянно читалъ всѣмъ нравоученія, какъ себя должно вести праведно и смиренно предъ Богомъ и царемъ. Усовѣщивая или осуждая всякаго человѣка отъ мала до велика, научая законно жить на свѣтѣ, Кисельниковъ, конечно, болѣе или менѣе самъ подавалъ примѣръ подобнаго житія.
Предложеніе, которое сдѣлалъ воевода Носову — усовѣщивать болтуновъ и прекращать глупую молву народную, показалось ему дѣломъ неподходящимъ и непокладнымъ. А Кисельниковъ уже давно и собственной охотой горячо взялся за это дѣло и дѣйствовалъ съ успѣхомъ.
И дома, и въ гостяхъ, и на улицѣ, на базарныхъ площадяхъ, на мѣновыхъ дворахъ и караван-сараяхъ, среди православныхъ и среди инородцевъ, — Кисельниковъ равно являлся проповѣдникомъ-борцомъ и врагомъ всякой «дури», какъ выражался онъ.
Носовъ и Колосъ втайнѣ хоть и не любили, но поневолѣ уважали пожилого Кисельникова.
Для нихъ обоихъ, въ особенности для Носова, была, однако, въ Кисельниковѣ одна совершенно непонятная черта.
Умный Кисельниковъ тупо мирился со всякой новостью, со всякимъ новымъ указомъ изъ столицы и считалъ его законнымъ и умнымъ. Пока какая-нибудь удивительная вѣсть или совершенно несообразная молва бѣгала по улицамъ и базарамъ, Кисельниковъ орудовалъ противъ нея, обзывая ее дурью, глупствомъ. Но затѣмъ, когда черезъ нѣсколько времени оказывалось, что извѣстіе подтверждается, объявлено изъ воеводскаго правленія и молвь сразу стала закономъ, въ силу указа изъ столицы, Кисельниковъ сразу принимался расхваливать новое положеніе и доказывать его разумность и пользу, и даже богоугодность.
Если бы посадскій притворялся, или лгалъ, или былъ глупый отъ природы человѣкъ, то дѣло было бы просто для Носова. Но онъ видѣлъ ясно и зналъ, что Кисельниковъ дѣйствуетъ совершенно искренно, съ чистой совѣстью. И умный Носовъ уразумѣть этой черты въ нравѣ умнаго Кисельникова никакъ не могъ.
Когда еще недавно пронесся слухъ о томъ, что будетъ указъ брить бороды, Кисельниковъ повсюду кричалъ и спорилъ чуть не до слезъ, обзывая антихристами и дьяволами всякаго, кто такую «дурью дурь» разноситъ въ народъ.
— Вспомните, — восклицалъ Кисельниковъ:- не токмо наши бояре, а даже цари русскіе, даже всѣ патріархи, даже угодники святые и апостолы Христовы — и тѣ ходили въ бородахъ. Вспомните, что врага человѣчьяго, дьявола, испоконъ-вѣка изображаютъ съ махонькой бородкой. Ну, статочное ли дѣло, чтобы былъ эдакій указъ съ Москвы. Выдрать, а то и казнить, головы бы слѣдъ отрубить всѣмъ болтунамъ и озорникамъ, которые такую пустоту разносятъ и народъ смущаютъ.
Когда же въ Астрахань явился, наконецъ, съ Москвы указъ о бритьѣ бородъ, Кисельниковъ на цѣлую недѣлю заперся и не показывался изъ дома. Что съ нимъ было, никто не зналъ. Хворалъ онъ, что ли, случайно? По всей вѣроятности, онъ былъ на столько смущенъ, что боялся показаться въ люди. Когда онъ снова появился на улицѣ, то при встрѣчѣ съ знакомыми и пріятелями, въ томъ числѣ и съ Носовымъ, онъ, все таки, началъ защищать новый указъ и доказывать его правоту и разумность, но, однако, дѣлалъ это вздыхая и будто робко. И, быть можетъ, въ первый разъ отъ роду у Кисельникова на совѣсти случился маленькій разладъ. Говорилъ онъ одно, а чувствовалъ, все-таки, иное.
«Борода человѣчья, на подобіе какъ и у святыхъ угодниковъ — да вдругъ бритье ея по царскому велѣнью?!» Это былъ вопросъ, конечно, въ тысячу разъ важнѣе, нежели указъ о какомъ нибудь новомъ налогѣ, новомъ взиманіи какого-нибудь ясака, дани или подати.
Незадолго до появленія этого указа былъ другой о томъ, чтобы привозныхъ татарокъ и татарчатъ не продавать подспудно и тайно, а выводить на базаръ и продавать на народѣ, вписывая ихъ имена предварительно въ особой вѣдомости у воеводы.
Много народу въ Астрахани изъ торговцевъ живымъ товаромъ всполошилось, чуть не взбунтовалось. За сотни лѣтъ привыкли многіе купцы инородческіе и свои вывозить татарокъ, молодыхъ и красивыхъ, или татарчатъ, и продавать, какъ кому и куда имъ вздумается. Такая торговля, обставленная тайной, была не въ примѣръ выгоднѣе. Иногда торговцы наживали очень большія деньги. Продажа на базарѣ воочію у всѣхъ была большой помѣхой. Были такіе зажиточные люди, которые до сихъ поръ постоянно ежегодно скупали за большую цѣну подобный товаръ, когда торгъ шелъ съ глазу на глазъ и все дѣло совершалось втайнѣ. Теперь же выходить на базаръ и покупать товаръ этотъ при всемъ народѣ тѣ же самые люди наотрѣзъ отказывались.