Да и опасаться ему особенно было нечего. Самъ хозяинъ былъ человѣкъ глупый, не прыткій, легко терялся при всякой нечаянности, да ко всему еще теперь прибавилась у него и хворость. Рабочіе, ночующіе у Ананьева въ домѣ, числомъ трое, были на подборъ глуповатые инородцы: юртовскій татаринъ, башкиръ и армянинъ. Они же, вдобавокъ, привыкли издавна видѣть въ лицѣ Барчукова своего непосредственнаго главу и начальника. Сразу теперь они и не сообразятъ ничего.
XI
Въ девять часовъ вечера молодой малый сидѣлъ уже верхомъ на заборѣ, отдѣлявшемъ дворъ Ананьева отъ улицы.
— Признаютъ ли они меня? А ну — нѣтъ?.. спрашивалъ онъ себя уже въ третій разъ, какъ бы не рѣшаясь спрыгнуть внутрь…
Только теперь вспомнилъ онъ, что на дворѣ ночью всегда спускались съ цѣпи два огромныхъ пса какой-то персидской породы. Собаки хорошо знали его и любили, но онъ соображалъ, что долгая разлука и на вѣрную собачью природу имѣетъ вліяніе.
— Коли забыли меня — разорвутъ, — думалъ Степанъ. — Ужъ лучше на глаза Ананьеву попасть и палки его отвѣдать, чѣмъ быть загрызанному собаками до полусмерти.
Недолго продолжались сомнѣнья молодца.
Онъ свистнулъ тихонько, потомъ замяукалъ. Собаки насторожѣ услыхали, бросились чрезъ весь просторный дворъ въ его сторону и раза два тявкнули, чуя ночное посѣщеніе чужого человѣка.
Подскакавъ къ забору, оба огромные пса залились громкимъ и злобнымъ лаемъ.
— Сейка! Михоръ!.. окликнулъ ихъ Барчуковъ въ полголоса.
Собаки смолкли сразу и стали какъ бы въ недоумѣніи, задравъ головы на заборъ, гдѣ сидѣло нѣчто, какъ имъ казалось, чужое и родное вмѣстѣ, и будто новое и давно будто извѣстное.
Нѣсколько словъ ласки со стороны Барчукова заставили собакъ жалобно взвизгнуть, и одна изъ нихъ, махая хвостомъ, положила лапы на заборъ и потянулась къ нему… Барчуковъ спрыгнулъ во дворъ, и собаки тотчасъ завертѣлись вокругъ него съ радостнымъ визгомъ отъ неожиданнаго счастья.
— Цыцъ, поганыя! Ну, васъ!.. поневолѣ прикрикнулъ на друзей Барчуковъ.
Онъ приблизился къ дому… Все было тихо и все спало сладкимъ сномъ, такъ какъ въ домѣ ватажнаго купца всегда всѣ ложились спать еще до захода солнца и вставали зато далеко до зари.
Барчуковъ толкнулся въ главныя двери и съ радостью нашелъ ихъ отпертыми… Онъ вошелъ въ корридоръ и тихо двинулся въ темнотѣ по хорошо знакомому дому. Въ началѣ широкой лѣстницы онъ наступилъ, однако, на что-то мягкое и податливое подъ ногой какъ тюфякъ.
— Что жъ это у нихъ предъ лѣстницей раскладывать стали! — подумалъ Барчуковъ и ступилъ далѣе…
Вздохъ и мычанье тотчасъ раздались изъ предполагаемаго тюфяка… Онъ, очевидно, наступилъ на грудь или на животъ спавшаго на полу работника.
— Ну, знать, умаялся за день на ватагѣ!.. невольно усмѣхнулся про себя молодецъ и полѣзъ вверхъ.
Черезъ нѣсколько минутъ онъ былъ у двери горницы Варюши, и тутъ въ первый разъ только застучало въ немъ влюбленное сердце. Дверь уступила и подвинулась подъ дрогнувшей отъ волненья рукой. Онъ былъ въ горницѣ, небольшой, темной, съ двумя маленькими окнами, гдѣ чуть брезжилъ свѣтъ ночного беззвѣзднаго неба… Но въ этомъ дорогомъ уголкѣ дома Ананьева онъ зналъ все наизусть…
Барчуковъ пріостановился и прислушался. Тихое и ровное дыханье послышалось въ правомъ углу, гдѣ были образа и стояла всегда кровать дѣвушки…
Долго простоялъ Барчуковъ, не двигаясь, хотя горѣлъ огнекъ. Сколько не видался онъ съ ней, сколько вытерпѣлъ мукъ отъ сомнѣнья, ревности и всякихъ бурь душевныхъ! И, наконецъ, онъ опять здѣсь, около нея. А она за время разлуки только пуще доказала ему свою неизмѣнную любовь.
Но что дѣлать?
Барчуковъ сообразилъ тотчасъ, что, если Варюша спитъ, то, стало быть, Настасья ни слова не сказала ей объ его возвращеньи и намѣреніи быть ночью въ домѣ… Или она сказала все, но Варюша рѣшила, что милому добраться до нея будетъ невозможно, даже отваги не хватитъ, и потому преспокойно заснула.
— Если разбудить ее и въ темнотѣ заговорить съ ней, — а она ничего не знаетъ объ его возвращеньи? — то вѣдь это значитъ напугать ее на смерть. Пустое! Настасья все сказала. Если бы я ее даже упросилъ утромъ молчать обо мнѣ, то она все бы разсказала, не утерпѣла порадовать! — рѣшилъ молодецъ.
Барчуковъ приблизился къ кровати, нагнулся надъ спящей и сразу, тихо обхвативъ ее въ объятья, сталъ цѣловать…