— Варюша… Варюша… я… я тутъ! Степанъ! — заговорилъ онъ, перемѣшивая слова съ поцѣлуями.
— А!! Ай!! — громко, дико пронеслось на весь домъ, оглушило даже молодца и, казалось, раздалось по всей слободѣ, по всему городу, вплоть до кремля.
— Варюша! Варюша! Я… оробѣлъ Барчуковъ, ожидая, что весь домъ поднимется на ноги и прибѣжитъ. Вся Астрахань встрепенется и отзовется.
Варюша, съ просонокъ отъ дѣвичьяго крѣпкаго сна, обхваченная въ темнотѣ чьими-то руками, цѣлуемая въ щеки, губы и глаза, только обомлѣла и оцѣпенѣла отъ перепуга и ужаса, но, прійдя въ себя, собиралась опять заголосить на весь міръ Божій.
— Степанъ!.. Я… Перебудишь… тревожно повторялъ Барчуковъ ей на ухо.
Варюша узнала голосъ, все поняла, ахнула и стихла, порывисто и страстно прильнувъ къ другу.
Черезъ мгновенье послышался плачъ дѣвичій. Варюша горько плакала отъ счастья.
Но среди темноты горницы раздался голосъ, сердитый вопросъ. И два сердца екнули въ это мгновенье такъ, какъ рѣдко приходится на долю людскимъ сердцамъ.
— Варюша, чего горланишь?.. спрашивалъ Климъ Егорычъ изъ тьмы ночной, стоя на порогѣ дверей:
Послѣ долгой паузы, Ананьевъ снова произнесъ, не отходя отъ порога.
— Варюша!.. Ты заорала, аль нѣтъ? Варюша! Спишь ты, аль нѣтъ? Отвѣчай, коли спишь.
Еще пауза… У Варюши языкъ прилипъ къ гортани отъ второго сугубаго и горшаго перепуга уже не за себя, а за милаго…
— Тьфу! Почудилось во снѣ. Эки сны дурацкіе стали приходить! — заворчалъ Ананьевъ.
И, по скрипу пола въ горницахъ, стало понятно, что босоногій хозяинъ вернулся къ себѣ въ спальню.
Нескоро Варюша пришла въ себя отъ второго перепуга.
Что было бы, если-бъ отецъ вошелъ въ комнату съ огнемъ и нашелъ около нея молодца, выгнаннаго изъ дому и котораго онъ считалъ уже ушедшимъ за тридевять земель?!
Барчуковъ тоже смутился и оробѣлъ сильно. Ничего бы ватажникъ ему сдѣлать не могъ. Драться онъ былъ самъ не въ состояніи, а отъ рабочихъ его молодецъ отдѣлался бы одной прытью. Схватилъ бы въ руки что потяжелѣе да и отмахнулся бы. Степана пугала мысль о новой разлукѣ. Ужъ второй и третій разъ не пролѣзъ бы онъ въ домъ. Всюду наставилъ бы сторожей обозлившійся купецъ.
— Охъ, Господи, чуть не померла я отъ радости и отъ перепуга двукратнаго! — шепотомъ заговорила Варюша, прижимаясь къ милому.
— Какъ же ты меня не обождала? Вѣдь я Настасьѣ наказывалъ тебя упредить, что буду ночью. Хорошо — дверь была не заперта! — сталъ малый попрекать дѣвушку.
— Сказывала она мнѣ, да я не повѣрила. Думала, какъ ты пройдешь! Нельзя. Двери у насъ строго наказано родителемъ запирать, да не слушаютъ батраки, на собакъ надежду имѣютъ. Ну, да что ужъ тутъ… Говори лучше… Разсказывай, что ты и какъ? Здоровъ ли? Соскучился ли по мнѣ? А я-то… Знаешь… Я вѣдь топилась… Если-бъ не татаринъ съ калмыкомъ, — была бы на томъ свѣтѣ теперь… Я тебѣ все разскажу про Затылъ Иваныча, про загадку родителя, что загадалъ мнѣ съ этимъ сватовствомъ… Да я въ водѣ разгадала. Все развязала — какъ топиться замыслила. Теперь бросилъ онъ и думать о Затылѣ новокрещеномъ… Ну, ну, говори ты, все сказывай! На Москвѣ былъ? Письменный видъ справилъ… Коли справилъ, мы попытаемъ опять удачи. Можетъ, родитель смилуется…
И Варюша, упрашивая любаго разсказывать о себѣ все, черезъ что онъ прошелъ… не давала ему говорить и, перебивая, сама сбиваясь, урывками, начавъ съ конца, разсказала Барчукову все происшествіе, разыгравшееся въ домѣ за его отсутствіе. Она вышла изъ бѣды только случайно, тѣмъ, что топилась и не утонула. Иначе она была бы теперь неминуемо женой новаго астраханскаго перекрестя изъ татаръ или на погостѣ.
Влюбленные бесѣдовали, а время шло и шло… Съ минуты, когда Барчуковъ вошелъ въ домъ, и до разсвѣта, много, казалось, времени было, — часовъ восемь… А между тѣмъ, вдругъ Варюша стала различать въ мракѣ комнаты черты лица своего возлюбленнаго Степушки. И она ахнула отъ радости, ибо до тѣхъ поръ только слышала, но не видѣла его около себя…
Но Барчуковъ тоже ахнулъ, приглядѣвшись… Лицо милое онъ радъ былъ увидѣть, да сообразилъ въ ту же минуту, что пора уходить изъ дому.
— Надо бѣжать, дорогая… Сейчасъ проснутся батраки.
— Да… Да… Надо!.. Скорѣе!.. Обожди токмо самую малую толику. Дай поглядѣть на себя…
И снова говоръ, шепотъ, да и поцѣлуи долгіе…
А еще свѣтлѣе на дворѣ… Разсвѣтаетъ.
— Пора. Прости, родная. Ночью будущей опять проберусь.
— Если двери будутъ на запорѣ, ты отъ сосѣда Качурова лѣсенку перетащи и къ окну моему приставь, — объяснила Варюша. — У нихъ маляры домъ красятъ и стремянки свои на ночь оставляютъ. Понялъ.