Разумѣется, весь день и затѣмъ послѣдующіе дни два пріятеля только объ одномъ и толковали, какъ устроить свой побѣгъ. Но прошла недѣля, а заключенныхъ только однажды и въ числѣ только одной дюжины человѣкъ вывели на воздухъ. Партановъ и Барчуковъ не были въ ихъ числѣ. Проведя по двумъ слободамъ ради сбора подаяній, дюжину эту снова засадили обратно въ яму.
На этотъ разъ Барчуковъ замѣтилъ, что его пріятель сталъ будто нѣсколько смущеннѣе и тревожнѣе. Мечты какъ будто потухали, и на ихъ мѣсто явилось отчаяніе, ясное сознаніе объ ужасѣ и безъисходности положенія.
Упадокъ духа Лучки, молчаливость и частые вздохи смѣлаго и задорнаго молодца подѣйствовали на Барчукова убійственно. Онъ будто жилъ только надеждой на умѣнье, смѣтку и дерзость новаго пріятеля. Да на такого молодца и можно было понадѣяться. Партановъ за эти ужасные дни заключенія многое передалъ пріятелю о себѣ. Исповѣдался горячо и искренно. А онъ этого дѣлать не любилъ…
Исповѣдь эта поразила Барчукова.
XIII
Лукьянъ Партановъ, или всѣмъ хорошо извѣстный въ Астрахани «Лучка», былъ человѣкъ не простой…
Отчаянный буянъ и пьяница запоемъ, Партановъ былъ лихой, умный и добрый малый. Вдобавокъ, онъ былъ, какъ говорится, мастеръ на всѣ руки. Всѣ вѣрили, что Партановъ умѣетъ все сдѣлать. Не было дѣла, ремесла или промысла, которыхъ бы Партановъ не испробовалъ. Переходя по непостоянству характера отъ одного занятія къ другому, быстро усвоивалъ онъ всякое дѣло и быстро бросалъ. Все надоѣдало, прискучивало ему. Онъ будто вѣкъ искалъ дѣла по себѣ и не могъ найти его.
Одно время, заработавъ довольно много денегъ, сдѣлавшись временно слесаремъ, онъ не пропилъ собранныхъ гривенъ, а купилъ диковинный калмыцкій инструментъ въ родѣ балалайки, скоро сталъ порядочно играть на ней и заткнулъ за поясъ самыхъ первыхъ искусниковъ. Лучку стали зазывать въ дома побренчать на его инструментѣ. Но и страсть къ музыкѣ продолжалась недолго. Онъ бросилъ ее и началъ цѣлые дни мазать углемъ по всѣмъ стѣнамъ и заборамъ, и вскорѣ вдругъ пошелъ въ маляры.
Теперь въ Астрахани было много затѣйливо выкрашенныхъ ставней у слободскихъ домовъ, которые свидѣтельствовали о временномъ прилежаніи и даже искусствѣ временнаго живописца Лучки. Изъ этихъ ставней выглядывали на прохожихъ и яблоки, и арбузы, и рыбы, и всякіе узоры, яркія хитросплетенныя краски, въ родѣ тѣхъ, что бываютъ на персидскихъ коврахъ.
Но всякое ремесло было прихотью, которая занимала Лучку запоемъ, и восколько онъ любилъ новую затѣю въ продолженіи нѣсколькихъ недѣль, востолько же ненавидѣлъ ее послѣ. Теперь, несмотря на безденежье, какія бы золотыя горы ни предлагалъ кто Лучкѣ, чтобы расписать ставни, онъ отвѣтилъ бы одной бранью. Къ тому же, странное дѣло, онъ и не могъ бы «живописать» теперь. Онъ бы не съумѣлъ, хотя бы и постарался, даже приблизительно, сработать такъ красками и мазкомъ, какъ безъ труда и усилій потрафлялось тогда.
Однажды Лучка пропалъ изъ Астрахани. Его считали погубившимъ себя, утонувшимъ иль зарѣзаннымъ въ степи ногаями, киргизами. Но потомъ оказалось, что Лучка нанялся въ ямщики около Красноярска къ юртовскимъ Татарамъ, которые содержали ямъ или почтовое сообщеніе Астрахани съ городами Волги и Украйны.
Затѣмъ Лучка объявился снова въ Астрахани, разсказывалъ, какъ онъ возилъ проѣзжихъ, какъ загналъ у юртовскихъ татаръ до десятка коней, ибо ѣздилъ такъ же шибко, какъ звѣзда съ неба падаетъ. Татарскіе старшины его за это, конечно, прогнали.
Въ это же время бурей сорвало часть крыши съ колокольни собора и покосило крестъ. Надо было поправить. Два мѣсяца собирался митрополитъ Сампсонъ уничтожить соблазнъ для жителей, зрящихъ христіанскій и православный крестъ на боку.
Отъ этого покосившагося креста породилась куча всякихъ пересудовъ, толковъ и слуховъ. Инородцы говорили, что конецъ московскому правленію надъ Астраханью, что калмыцкіе ханы и ханши собираютъ войска, хотятъ объявить войну русскому царю, и такъ какъ онъ воюетъ со шведомъ за тридевять земель, то, конечно, вся прикаспійская округа сдѣлается вновь Астраханскимъ ханствомъ.
Покосившійся крестъ, угрожавшій паденіемъ, смущалъ и духовенство.
— Нехорошо, соблазнительно, колебанію умовъ способствуетъ, — говорили и повторяли на разные лады разные батюшки, дьячки, до послѣдняго астраханскаго звонаря.
А поправить дѣло было невозможно!
Гнѣвался владыко Сампсонъ, разсылалъ сыщиковъ во всѣ края, предлагалъ большія деньги всякимъ кровельщикамъ и другимъ лазунамъ. Нѣкоторые приходили, оглядывали, другіе пробовали лѣзть на остроконечную колокольню, и всѣ одинъ за другимъ отказывались наотрѣзъ, говоря, что всякому своя голова дороже денегъ.