Затѣмъ съ переходомъ въ православіе и съ записью въ астраханскіе обыватели, въ разрядъ «гулящихъ людей», т. е. не имѣющихъ никакой осѣдлости, началась и новая жизнь: будто «на юру», будто «съ боку-припеку».
За это именно время бывшій князекъ Дондукъ-Такій, подъ именемъ уже Лучки Партанова, сталъ кидаться на всякія ремесла и разныя затѣи ради требованія прихотливаго ума, но равно ради зашибанія денегъ. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, въ какой-то несчастный день, когда именно — самъ Лучка не помнилъ, онъ сталъ запивать, а запивъ, началъ буянить.
Теперь одно только удивительно было астраханцамъ, что Лучка, бывшій часто мертво пьянымъ, валявшійся на улицахъ иногда цѣлыя ночи, иногда и зимой, все-таки, во дни трезвости выглядывалъ молодцомъ и даже красавцемъ. Онъ могъ еще прельстить всякую астраханку. Къ нему даже засылали сватовъ отъ домовитыхъ и зажиточныхъ лицъ. И не одна дѣвушка мечтала выйти замужъ за красавца буяна Лучку, надѣясь, что его исправитъ семейная жизнь и достатокъ.
Но Лучка, былъ, очевидно, не изъ той породы, чтобы жениться, обзавестись семьей и начать жить мирно и порядливо.
Лучка объяснялъ, что пьетъ съ горя, бунтуетъ тоже съ горя, но онъ лгалъ. Этого горя у него не было, такъ какъ объ родинѣ онъ не жалѣлъ. Для него убійство и расправа подъ пьяную руку съ кѣмъ-нибудь на улицѣ были какимъ-то лакомствомъ, доставляли какое-то наслажденіе.
XIV
Рядомъ съ мѣстомъ заключенія, гдѣ томились люди въ ямѣ, въ большомъ каменномъ домѣ, который внѣшнимъ видомъ своимъ очень походилъ на судную избу, т. е. былъ такой же плотный, гладкій, изъ розоваго кирпича, съ такимъ же фронтомъ и подъѣздомъ, всѣ окна были отворены и всюду виднѣлись празднично одѣтыя фигуры военныхъ, духовныхъ и посадскихъ. Хозяинъ праздновалъ день своего рожденія и назвалъ гостей изъ самыхъ видныхъ и именитыхъ обывателей города. Въ домѣ этомъ жилъ полковникъ Никита Григорьевичъ Пожарскій, прямой начальникъ и комендантъ немногочисленнаго кремлевскаго войска.
Пожарскій былъ пожилой и женатый человѣкъ, но на видъ крайне моложавый, по нраву своему беззаботно веселый, подвижной, балагуръ и шутникъ. Какъ начальственное лицо въ городѣ, онъ былъ дѣятеленъ, строгъ и взыскателенъ, смѣлъ и рѣшителенъ во-время.
Этотъ человѣкъ былъ прямая противоположность воеводы Тимоѳея Ивановича. Даже относительно склонности ко сну и отдохновенію они рѣзко отличались. Воевода спалъ, когда только могъ, даже сидя въ канцеляріи своей за зерцаломъ. Полковникъ Пожарскій, наоборотъ, хвастался, что ложится спать послѣдній въ городѣ передъ полуночью и поднимается вмѣстѣ съ солнцемъ круглый годъ. Если солнце запаздывало въ иное время года, то и Пожарскій позволялъ себѣ лишній часокъ потягиваться на кровати. Въ городѣ къ полковнику всѣ относились съ уваженіемъ, отъ властей гражданскихъ и духовныхъ до всѣхъ именитыхъ инородцевъ. Пожарскій сталъ лишь недавно астраханскимъ должностнымъ лицомъ, ибо служилъ прежде въ Кіевѣ и числился офицеромъ полевой пѣшей команды, называвшейся уже московскимъ полкомъ. Онъ былъ лично извѣстенъ могущественному Александру Даниловичу Меншикову и теперь надѣялся скоро замѣнить очумѣвшаго отъ лѣни и тучности Ржевскаго, такъ какъ воеводство Астраханское было ему уже съ полгода обѣщано Меншиковымъ при первомъ случаѣ Пожарскій нетерпѣливо желалъ и ожидалъ этого случая. Иногда онъ надѣялся, что Ржевскаго какъ-нибудь разобьетъ параличъ, иногда же, видя, что толстякъ не хочетъ ни болѣть, ни умирать, Пожарскій расчитывалъ, что случится какая-либо бѣда въ Астраханскомъ округѣ, прогнѣвается строгій царь и непремѣнно укажетъ ссадить тотчасъ съ воеводства малоумнаго и лѣниваго воеводу.
— Вѣрно это. Вѣрнѣе смерти. Но какой у насъ быть здѣсь бѣдѣ? Нечему быть то! — досадливо соображалъ полковникъ Никита Григорьичъ. — Труса или потопа отъ Каспія быть не можетъ. Гладъ или моръ — не бѣды! Воевательства какого или нашествія непріятельскаго быть не можетъ. Кто тутъ сунется? Не персидскій же шахъ! И не крымскій Гирей! Вотъ развѣ еще ханъ хивинскій соберется походомъ на Россію, такъ онъ до насъ не дойдетъ… Киргизы или калмыки тоже, какъ завсегда, разгромятъ по Волгѣ и разорятъ нѣсколько приписныхъ городовъ и посадовъ и, награбивъ вволю всякаго добра, уйдутъ опять во-свояси за Волгу. Смута какая народная — вотъ бы хорошо! Смуты частенько въ нашемъ краю бывали со временъ царя Грознаго по сіе мѣсто. А теперь случись колебаніе государственное, Тимоѳей нашъ Ивановичъ такое колѣно отмочитъ или такой финтъ выкинетъ, по своей природной шалости разума, что ужъ неминуемо государь повелитъ его въ зашей гнать съ воеводскаго мѣста.