— Не ори! Оглушилъ! — то и дѣло останавливали его. Онъ принимался шептать и шипѣть могучимъ шопотомъ, но чрезъ нѣсколько мгновеній забывалъ сдерживаться и снова ревѣлъ благимъ матомъ на весь домъ.
— Эхъ, кабы этого офицера Варваци да, обернувъ вверхъ ногами, повѣсить на моей строящейся колокольнѣ! — заявилъ теперь Дашковъ на ухо сосѣду своему воеводѣ.
— Зачѣмъ? Господь съ тобой? — спросилъ, удивляясь, Ржевскій.
— И что бы это, воевода, за гулъ да звонъ пошелъ на всю округу твою. И, Боже мой! Звончѣй всякаго Ростовскаго колокола.
— Не гоже!.. Грѣхъ… рѣшилъ воевода укоризненно, не понявъ шутки и повѣривъ, что строитель Троицкой обители способенъ повѣсить за ноги грека, вмѣсто колокола.
На этотъ разъ гости, развеселясь, тоже попросили Варваци потѣшить ихъ своимъ «искусничествомъ». Офицеръ съ удовольствіемъ согласился и какъ всегда добродушно спросилъ: «что угодно?»
Зазвиставъ неподражаемо соловьемъ, онъ залился въ страстныхъ треляхъ… Казалось, весной запахло вдругъ въ столовой горницѣ Пожарскаго, теплынью ночного звѣзднаго небя, зеленью муравы и дубравы повѣяло на гостей среди іюньской духоты, стоившей въ Астрахани… Но вдругъ очарованье исчезло!.. Вмѣсто соловья заголосило что-то дикое, нелѣпое, грубое и, хотя ясно сказалась жгучая боль и слышался вопль страданья, но онъ не могъ тронуть сердца человѣка и не вызывалъ жалости или сочувствія… Заревѣла бѣлуга и шибко, но мягко шлепала хвостомъ по песку… Раскатистый хохотъ гостей даже заглушилъ эту бѣлугу. Затѣмъ хозяинъ попросилъ Варваци «одолжить» и мигнулъ на другую горницу… Офицеръ вышелъ. Гости притихли и стали прислушиваться. Въ сосѣдней горницѣ послышалась бесѣда.
— Полагательно надо думать, что это раскольничье дѣло. Я бы, по вашей ввѣренной вамъ власти въ краѣ семъ, всѣхъ сихъ отщепенцевъ подъ судную избу отправилъ! — говорилъ одинъ голосъ.
— Безпремѣнно укажу… Я давно на нихъ глазъ имѣю… Да все вотъ недосугъ…
— Время дорого, воевода… Колебаніе народное произойти можетъ.
— Завтра же я укажу… А то послѣ завтрева — безпремѣнно.
И снова общій смѣхъ заглушилъ слова этихъ двухъ собесѣдниковъ въ сосѣдней горницѣ… сидѣвшихъ, однако, тутъ же за столомъ и захохотавшихъ надъ собой пуще другихъ… И Ржевскій съ Дашковымъ дивились пуще всѣхъ… Они сами не могли бы такъ «сходственно» заговорить. Да и самый характеръ предполагаемой бесѣды былъ вѣрно подмѣченъ офицеромъ.
Гости пировали долго и поздно засидѣлись у новорожденнаго. Воевода успѣлъ разъ шесть соснуть крѣпко, но домой, все-таки, не собрался, чтобы не обижать хозяина. Добродушный Ржевскій, конечно, и не воображалъ, что полковникъ мѣтитъ на его мѣсто — воеводы.
Уже ввечеру, когда изъ всѣхъ гостей Пожарскаго оставалось не болѣе десяти человѣкъ, бесѣда перемѣнилась и приняла болѣе дѣльное направленіе. Въ числѣ засидѣвшися были Дашковъ и Кисельниковъ, и они-то двое и были виновниками, и руководителями важныхъ матерій, обсуждаемыхъ послѣ цѣлаго дня болтовни. Дашковъ разсказалъ, между прочимъ, что къ нему на постройку часто навѣдываются разные обыватели и спрашиваютъ: «Будетъ ли оное созиданіе православнымъ монастыремъ, или нѣмецкой киркой, какъ ходитъ слухъ?». Разговоръ перешелъ на любимую тему Кисельникова. Говорить объ астраханскихъ слухахъ — матерія была для него неисчерпаемая: посадскій не умолкалъ битый часъ и все помянулъ, чуть не за сто лѣтъ. Онъ вспомнилъ даже слухъ объ индѣйскомъ идолѣ, святомъ болванѣ, который вдругъ забеременѣлъ и родилъ чудомъ въ разъ: морского верблюда, трехъ костромскихъ бабъ, дюжину Гишпанскихъ лягухъ и глиняный горшокъ съ яхонтовой ручкой.
Дашковъ предъ прощаніемъ заявилъ, что намѣренъ жаловаться воеводѣ письменной бумагой на пономаря Никольской церкви Бесѣдина за распространеніе смутительнаго слуха о строящейся обители.
Наконецъ, домъ Пожарскаго опустѣлъ, потемнѣлъ и стихъ. Уже засыпая, полковникъ заявилъ женѣ:
— Эхъ, Агасья Марковна, кабы я былъ воеводой теперь, всю бы нонѣшнюю затрату въ одно утро вернулъ!