XV
Однажды, около полудня, два стрѣльца отворили желѣзную дверь ямы и стали звать двухъ заключенныхъ къ допросу. Они выкрикивали изъ всей мочи два имени.
— Васька Костинъ! Степка Барчуковъ!
Нескоро во мракѣ и за гуломъ голосовъ заключенныхъ отыскались двое отвѣтившіе на призывъ.
— Ну, прости, бѣдняга. Держись крѣпче. Не наговаривай на себя… Произносилъ грустнымъ голосомъ Партановъ, обнимая пріятеля.
— Что-жъ дѣлать-то?.. Дѣлать что? Научи! — бормоталъ растерявшійся Барчуковъ.
— Ничего не подѣлаешь. Милосердія проси не проси — не выпросишь, — отвѣчалъ Лучка. — А сказываю тебѣ, на дыбѣ иль отъ иного какого пристрастья, не малодушествуй и не наговаривай на себя попусту. Оно легче на время, отпустятъ пытать, а помѣтивши чернилами на бумагѣ твое якобы сознанье въ винахъ своихъ, опять примутся за тебя.
— Степка Барчуковъ! Лѣшій проклятый! — оралъ стрѣлецъ среди мрака. Ищи его, вы! Толкай его сюда, дьяволы вы здакіе!..
— Сейчасъ! — крикнулъ Партановъ. — Идетъ… И онъ снова заговорилъ быстро пріятелю:
— Вѣстимое дѣло, тебя на допросъ вызываютъ. Начнутъ пытать. Стой на своемъ: не виноватъ. Изломаютъ — да что-жъ дѣлать. А начнешь на себя наговаривать отъ ломоты въ костяхъ — совсѣмъ пропалъ. Ну, иди…
— Ахъ, Господи… Да за что-жъ все это!.. взмолился молодой малый и чуть не всплакнулъ.
— Барчуковъ! Степанъ! Чортово колесо! Аль тебя бердышемъ пойти разыскивать? — крикнулъ уже ближе разсерженный голосъ.
— Иду! Иду!.. отозвался Степанъ и двинулся ощупью среди тьмы и рядовъ сидящихъ на полу.
Стрѣльцы, при его приближеніи, начали ругаться и желать парню всякой всячины — и треснуть, и лопнуть, и подохнуть, и провалиться сквозь землю.
Дверь снова загудѣла и захлопнулась, а два стрѣльца и двое арестантовъ стали подниматься по каменной лѣстницѣ, на которой съ каждымъ шагомъ становилось свѣтлѣе и какъ-то радостнѣе на душѣ отъ воздуха. На мгновенье, даже забывъ страхъ ожидаемой пытки, Барчуковъ жадно вдыхалъ полной грудью чистый воздухъ, какъ жаждущій пьетъ воду. Онъ даже пріободрился и поглядѣлъ на своего спутника, товарища по заключенью. Это былъ низенькій и приземистый человѣкъ, казалось, не старый, а весь сѣдой. Судя по зеленоватому лицу и по тому, какъ онъ щурилъ гнойные глаза отъ дневного свѣта, видно было, что онъ давно сидитъ въ ямѣ. Онъ двигался медленно и пошатывался, какъ пьяный.
— Не могу! — хрипливо проговорилъ онъ, наконецъ, и вдругъ присѣлъ на ступени, почти упалъ…
Стрѣльцы остановились, не отвѣчая и почти не оборачиваясь на упавшаго. Они привыкли къ этому явленію. Надо было обождать. Это случалось постоянно. Спасибо еще, если, посидѣвъ, арестантъ встанетъ и самъ пойдетъ. Случалось, что, отсидѣвъ въ смрадной тѣснотѣ и темнотѣ мѣсяца два-три, заключенный не могъ итти совсѣмъ… И свѣтъ бьетъ въ глаза, заставляя жмуриться съ отвычки, и ноги какъ плетки подкашиваются и не несутъ легкаго изможденнаго голодомъ тѣла.
Барчуковъ съ трепетомъ на сердцѣ глядѣлъ и на сидящаго, и на выходъ. Здѣсь былъ образчикъ того, чѣмъ можетъ сдѣлаться человѣкъ, заключенный долго въ ямѣ. А тамъ… Тамъ была дверь въ судную горницу, гдѣ чинится допросъ виновному съ дыбой, плетьми, конькомъ… гдѣ ломаютъ кости и спускаютъ кожу съ живыхъ людей…
Барчуковъ замѣтилъ, что у него стучатъ зубы…
— Зачѣмъ меня?.. Куда меня?.. чрезъ силу выговорилъ онъ.
Стрѣльцы равнодушно оглянули парня.
— Недавно сѣлъ?.. спросилъ одинъ.
— Десять дней… Семь ли… Забылъ…
— За что?.. Убилъ?
— Нѣтъ, зря… Даже не воровалъ.
— Всѣ вы — зря… Васъ послушай…
— Ей Богу… Что жъ… Куда меня теперь указано? Въ пытку?
— Нѣтъ. Тебя къ подъячему Копылову… Должно, что-нибудь особливое.
— Хуже пытки? — воскликнулъ испуганно Барчуковъ.
Стрѣльцы разсмѣялись голосу парня…
— А ты что, разстрига… Тебя и не узнаешь… сказалъ одинъ изъ стрѣльцовъ постарше, обращаясь къ старику. — Я тебя, помню, водилъ какъ-то зимой въ допросъ. Ты вѣдь растрига изъ дьяконовъ, кажись?
— Да, — отозвался сидящій и чуть-чуть пріоткрылъ глаза, начинавшіе сносить кой-какъ свѣтъ.
Наступила пауза.
— Ну, скоро-ль… Пробуй… Не до вечера же сидѣть… Вставай! — крикнулъ старшій изъ стрѣльцовъ.
Разстрига поднялся и тронулся снова за стражей, слегка швыряясь, какъ пьяный… Барчуковъ вздохнулъ глубоко и тоже двинулся.
— Что же со мной будетъ! Не въ судную избу, а къ подьяку… Что же это? — повторялъ онъ мысленно.
Они вышли на улицу… Свѣтъ, солнце… Бѣлыя облачка на синемъ небѣ… Движенье и говоръ мимоидущихъ прохожихъ, всѣ голоса которыхъ показались Барчукову веселыми. Офицеръ, проѣхавшій на гнѣдомъ конѣ… Трое ребятишекъ, дравшихся шибко изъ-за найденнаго клочка бумаги. Все сразу увидѣлъ и перечувствовалъ Барчуковъ. Все это радостное, счастливое, чудное, послѣ, всего того, что пережилъ онъ за нѣсколько дней тамъ, подъ землей, въ смрадѣ и тьмѣ.