— Ну, сведи своего въ судную, да ворочайся въ правленье! — сказалъ старшій стрѣлецъ товарищу, указывая глазами на разстригу… За этимъ, гляди, дольше простоимъ у подьяка.
— Я живо…
Стрѣльцы и острожные раздѣлились. Барчуковъ со старшимъ двинулся къ знакомому подъѣзду воеводскаго правленія.
Когда Барчуковъ вошелъ въ прихожую, гдѣ еще недавно ждалъ воеводу, чтобы подать свой выправленный якобы въ Москвѣ письменный видъ, — ему бросилась въ глаза знакомая фигура, сидѣвшая на ларѣ.
Онъ ахнулъ невольно.
Фигура поднялась и, добродушно ухмыляясь, подошла къ нему. Это была Настасья.
— Что Варвара Климовна? — воскликнулъ парень.
— Что… Ничего. Слава Богу. Убивается только шибко. А вотъ тебѣ… Отъ нея… На поминъ по ней…
И Настасья передала Барчукову красный шелковый платокъ, который хорошо зналъ молодецъ. Его всегда носила на шеѣ Варюша. Любимая вещь была прислана съ Настасьей, какъ доказательство, что она помнитъ… не забыла… мучается…
Барчуковъ понялъ этотъ восточный обычай, пробравшійся въ полу-татарку Астрахань и уцѣлѣвшій еще отъ ханскихъ временъ. Молодецъ взялъ платокъ, засунулъ за пазуху, и слезы показались на его глазахъ.
— Скажи… Скажи ей… началъ было молодой малый, но махнулъ рукой и выговорилъ:- да что говорить… Вотъ что вышло…
— Богъ милостивъ. Ты не кручинься… Сударушка указала тебя обнадежить. Скажи, говоритъ, ничего не пожалѣю для Степана… Хоть опять топиться побѣгу, и ужъ второй разъ не выудятъ изъ рѣчки.
Это утѣшенье плохо подѣйствовало на молодца и не ободрило его.
Между тѣмъ стрѣлецъ уже давно велѣлъ доложить подьяку объ острожномъ.
Вышелъ, наконецъ, какой-то худой и кривой калмыкъ и крикнулъ картаво:
— Котолый тутъ — Балсюковъ?
— Балсюкова нѣту, а вотъ Барчукова бери? — пошутилъ стрѣлецъ.
— Ну, сагай за мной, воловское сѣмя, — сказалъ важно калмыкъ и повелъ Барчукова чрезъ длинный корридоръ, гдѣ онъ никогда еще не бывалъ.
Въ концѣ этого темнаго и грязнаго корридора, который, однако, показался Барчукову послѣ ямы свѣтлѣе и чище бѣленаго полотна, — калмыкъ остановился и ткнулъ въ дверь пальцемъ.
— Плоходи… Здѣсь поддьякъ. Я плиду, когда позовесъ.
Барчуковъ вошелъ въ горницу, низенькую и маленькую, въ одно окно, со шкафами и скамьями по стѣнамъ. Посрединѣ стоялъ столъ, какъ у воеводы, а на немъ лежали книги и исписанныя тетради.
Поддьякъ Копыловъ сидѣлъ за этимъ столомъ, нагнувшись, уткнувъ носъ въ бумагу, и, сопя какъ кузнечный мѣхъ, вырисовывалъ старательно и медленно, поскрипывая перомъ, крупныя литеры.
— Степанъ… Ты?.. Барчуковъ?.. — строго выговорилъ Копыловъ, не подымая ни головы, ни глазъ на вошедшаго.
— Я…
— Гдѣ жилъ до заключенія?
— Только что вернулся было въ городъ изъ Москвы.
— Прежде-то гдѣ жилъ?
— У ватажника Ананьева.
— Варвару Климовну знаешь?..
Барчуковъ пробормоталъ что-то… Вопросъ этотъ былъ для него сомнительнымъ, ибо былъ, казалось ему, страннымъ голосомъ произнесенъ.
— Ну, то-то… гусь! — проворчалъ Копыловъ, какъ бы получивъ уже требуемый отвѣтъ. — То-то, крапива!
Поддьякъ заткнулъ перо за ухо, выпрямился и, глянувъ на стоящаго у дверей парня, выговорилъ ухмыляясь:
— Подойди… Ближе. Небось… Ближе.
Барчуковъ подвинулся.
— Въ ямѣ тѣсновато у васъ? А?
Барчуковъ развелъ руками. Что-жъ было на это сказать. Всякій астраханецъ знаетъ, что такое яма.
— Да. И темненько. Зги не видно, — продолжалъ поддьякъ. — Мѣсто совсѣмъ не спокойное и не утѣшное… Ну, говори, на волю хочешь?
Барчуковъ даже не понялъ вопроса.
— Хочешь освобожденіе получить? Ну, слушай, да въ оба слушай и въ оба гляди. Проворонишь и проморгаешь мою рѣчь, то наболванишь, и твоя же спина виноватая будетъ. А я чистъ и правъ.
И затѣмъ поддьякъ толково и даже подробно объяснилъ Барчукову, что черезъ часъ ихъ, острожниковъ, въ числѣ трехъ дюжинъ поведутъ по городу ради сбора милостыни, и онъ можетъ воспользоваться прогулкой, чтобы бѣжать. Барчуковъ, озадаченный и подозрѣвая западню, хотѣлъ было заявить судейскому крючку о своихъ намѣреніяхъ дожидаться правильнаго суда и законнаго освобожденія. Но Копыловъ прикрикнулъ на молодца: