— Нельзя гнать! И-и! нельзя. Такое дѣло. Нельзя, — отозвалась Айканка.
— Какъ нельзя? — жалобно и тихо спросила стрѣльчиха.
— Такое дѣло. Важнѣющее.
— Сватовство опять?
— Да, сватовство. Только особое, удивительное. За дочку сватается князь…
— Какой князь?
Айканка развела руками, а Сковородиха вдругъ опять сѣла на постели… Она даже почувствовала себя вдругъ на столько свѣжей и бодрой, что готова была хоть на улицу выйти, гдѣ не была уже три недѣли, откладывая безпокойство всякій день «до завтрева».
— Какой князь? — повторила Сковородиха.
— Такой ужъ… Княжескаго рода.
— Какъ звать-то?
— Нешто она скажетъ? Нешто можно такъ брякнуть — прямо? Позови да и перетолкуй.
— За которую дочь сватается?
— Опять не знаю. Не сказала…
Сковородиха задумалась.
— Ну, что же ты?
— Боюся, Айканушка.
— Чего?
— Не знаю.
— Чего же бояться? Радоваться надо — князь.
— Страшно. Эдакаго я не ждала. Это, почитай, еще хуже, чѣмъ кто изъ нашего состоянія. Въ бѣду бы намъ не влѣзть.
— Ну, я пойду ее въ горницу звать! — рѣшила Айканка повелительно. — А ты вставай.
— Нѣтъ. Ни за какіе тебѣ пряники! А ужъ если нельзя ее прогнать, то ты впусти и сама съ ней обо всемъ и перетолкуй.
— Ну, хорошо. Такъ и быть… Эдакъ, поди, и впрямь будетъ лучше. Лежи себѣ.
Айканка двинулась уходить.
— Стой. А молодецъ зачѣмъ съ ней? — воскликнула Сковородила.
— Тоже сватъ, стало быть.
— Смотри, Айканка. Бѣды бы не вышло какой. Нешто парнямъ пристало въ сватахъ быть!
Айканка впустила въ домъ Платониду Соскину и невѣдомаго молодца и усадила въ первой горницѣ на почетномъ мѣстѣ.
Въ домѣ же, во всѣхъ другихъ горницахъ, казалось, происходило столпотвореніе вавилонское. Или же можно было подумать, что пришелъ день и часъ свѣтопреставленія и что оно, по волѣ Божьей, началось на землѣ, съ Стрѣлецкой слободы и съ дома Сковородили.
Дѣвицы-сестрицы, болѣзныя Машенька и Сашенька, горбатая Пашенька, великанъ Глашенька и красавица вьюнъ-Дашенька, узнавали отъ дѣвки, кто въ домѣ появился и съ какой цѣлью.
— Князь! Князь! Князь! — повторяли и пѣли дѣвицы, и каждая сопровождала свое припѣваніе чѣмъ могла.
Красавица Дашенька прыгала козой и вертѣлась турманомъ. Машенька стащила повязку съ глаза, гдѣ начинался у нея снова большой, быть можетъ, семисотый ячмень, и, помахивая тряпкой, выступала какъ въ хороводѣ.
Горбатая Пашенька только хихикала и, качаясь на лавкѣ, ногами выколачивала на полу дробь.
Огромная Глашенька ураганомъ сновала изъ одной горницы въ другую и полъ стоналъ подъ ея ступнями.
Одна Сашенька радостно растаращила глаза и изъ боязни двинуться, чтобы не сломать себѣ чего въ тѣлѣ, безъ умолку тараторила, разспрашивала сестеръ и, не получая отвѣта, запѣвала на всѣ лады.
— Князь-князинька-князечикъ-князекъ-князюшка-князище!
Между тѣмъ, въ главной горницѣ шла бесѣда важная, чопорная, тихая, причемъ сваха таинственно и многозначительно не отвѣчала на самые необходимые для разъясненія вопросы Айканки. Парень молодецъ тоже не молчалъ, но, не зная обычаевъ сватовства, дѣйствовалъ проще, «безъ подходовъ и отводовъ, безъ киваній и виляній», какъ обыкновенно вели между собой рѣчь свахи и сваты при исполненіи своихъ трудныхъ и щекотливыхъ обязанностей.
— Чего тутъ, Платонида Парамоновна! зачѣмъ скрытничать! — постоянно прибавлялъ молодецъ, франтовато одѣтый, поджигая сваху на большую откровенность.
— Нельзя, сударь, Лукьянъ Партанычъ, — отзывалась сваха.
— Да не Партанычъ… тебѣ говорятъ!.. Не Партанычъ! Святого Партана нѣтъ, — постоянно поправлялъ парень сваху.
Молодецъ, явившійся въ домъ Сковородихи, былъ, конечно, Лучка Партановъ, но на этотъ разъ шибко разодѣтый, примазанный деревяннымъ масломъ и даже съ масляными отъ удовольствія глазами. Точь въ точь Васька-котъ, только-что наѣвшійся до-отвалу мышами.
Лучка и Соскина явились сватать отъ имени князя Бодукчеева одну изъ дочерей стрѣльчихи и собрались сюда не сразу. Партановъ уже три дня совѣщался съ Соскиной по этому дѣлу. Сначала сваха, знавшая порядки, наотрѣзъ отказывалась итти, не переговоривъ съ самимъ княземъ и даже не повидавшись съ нимъ. Но за три дня молодецъ уломалъ и убѣдилъ опытную сваху и своими красными рѣчами, и своей божбой, въ которой перебралъ всѣхъ святыхъ отцовъ и угодниковъ Божіихъ, даже помянулъ младенцевъ, царемъ Иродомъ избіенныхъ, и всѣхъ мучениковъ, въ озерѣ Анаѳунскомъ потопленныхъ…
Онъ говорилъ, что князь Затылъ Иванычъ совѣстился самъ заговорить со свахой; заочно со стыда горитъ, умоляетъ сваху это дѣло обдѣлать и обѣщаетъ ей сто рублей.