— А? Глазамъ отводъ… Вотъ я тоже тебѣ и мыслилъ сказать. Зачиналось дѣло ради Маланьи, а кончилось объ аладьяхъ. Становились за вѣру истинную, а ставши, то бишь ахнувши на утѣснителей, ради сей вѣры, храмы Божьи до прежде всего разграбляли, благо тамъ ризы и рухлядь серебряная завсегда водится. Такъ говорю?
— Такъ.
— Стало быть, отводъ глазамъ нуженъ или колѣно какое, финтъ. Надумай, что только позабористѣе да похитрѣе. Зацѣпку дай, чтобы начать.
— Да, если заручиться чѣмъ, эдакимъ. Вѣстимо. Я помню прошлый бунтъ. Совсѣмъ было, со стороны глядя, несообразица, а тамъ…
— И я его помню, Грохъ. А ты вотъ слушай. Есть у тебя молодцы, что ахнутъ первые, только бы имъ эту заручку выискать да въ руки дать?.. Есть такіе?
— Есть.
— Много-ль?
Носовъ молчалъ, потомъ вздохнулъ и выговорилъ:
— Полтораста наберется.
— Немного, Грохъ.
— Захочу — триста будетъ. Коли дѣло вѣрное, т. е. заручка крѣпкая, то за триста я отвѣчаю. Да стрѣлецъ Быковъ отвѣтитъ за сотни двѣ, да Шелудякъ приведетъ изъ-подъ Красноярска съ двѣ дюжины такихъ молодцевъ, что одни весь кремль разнесутъ въ одинъ день.
— Ладно. Да вотъ мы съ Барчуковымъ двѣсти человѣкъ или хоть сотню найдемъ и приведемъ.
— Я?.. удивился Барчуковъ. — Откуда?
— А изъ ямы… Только отопри двери, сами Выполохнутъ на свѣтъ Божій погулять.
— Да безъ нихъ николи и не обходится, безъ острожныхъ, — замѣтилъ Носовъ. — Все это такъ, но все это сто разовъ мы выкладывали и изъ пустого въ порожнее переливали. А вотъ ты самую суть-то повѣдай.
— А суть самая… Вотъ. Я надумалъ финтъ. Я пущу въ народѣ слухъ, вы поможете, тоже пустите его же, третьи тоже — все его же…
— Ну? — удивился Носовъ.
— Ну, и смутимъ народъ.
— Да что ты ошалѣлъ, что-ль! — грозно выпрямляясь, выговорилъ Носовъ.
— Погоди Грохъ… Я вѣдь не совсѣмъ дуракъ. Ты думаешь на этомъ и конецъ?
— Ну?!
— Такъ я не дуракъ. Мало-ль слуховъ было и будетъ въ Астрахани. А я такой слухъ надумалъ пустить, чтобы всякій человѣкъ, коему этотъ слухъ ближе рубахи, да въ видѣ указа царскаго добраться въ скорости долженъ, чтобы тотъ человѣкъ не медля дѣйствовать въ свое спасеніе началъ. Понялъ ты? Во свое спасеніе. Не обжидая, вѣрно ли, нѣтъ ли сказываютъ въ городѣ. Ну, вотъ и смута будетъ. А ты пользуйся. Заручка есть, и вали!
— Скажи, Лучка. Ты махонькій, что ли! Ну, вотъ я, каюсь тебѣ, я распустилъ про учуги, что ихъ велятъ отобрать и продавать ханамъ калмыцкимъ. Много мутились и не одни ватажники! А вышло что?
— А что же выйти могло? Умница ты, Грохъ, а недоумокъ, стало быть. Что-жъ было ватажникамъ дѣлать? Самимъ, что ли, учуги скорѣе калмыкамъ продавать?
— Вѣрно! — отозвался Носовъ. — Ну, а брадобритье, платье нѣмецкое?
— Да все то же. Мутились, но ждали, не самимъ же бриться тотчасъ, не дождавшись указу.
— Да, но обрились-то многіе… Не одни власти да знатные люди, — обрились всякіе малодушные люди, ради опаски… Мы вотъ посадскіе да купцы только въ сторонѣ остались. Шумѣли дворяне, а обрились…
— Ну, а мой слухъ таковъ, что, какъ его кто прослышитъ, то тутъ же надуритъ. Смута и бунтъ. А ты пользуйся. А надумалъ я его ради вотъ друга пріятеля! — показалъ Лучка на Барчукова. — Пуще всего ему помочь…
— Какой слухъ? — спросили оба, удивляясь.
— Нѣтъ, покуда не скажу. Еще дай облюбовать да поузластѣе завязать и запутать узлы то… Чтобы мертвые узлы были.
— Ладно. Когда же скажешь? — спросилъ Носовъ.
— Черезъ три дня. А ты покуда слушай моего сказу, будь милостивъ. Не порти дѣло.
— Сказывай.
— Бери кабаки у жида.
— Чего-о? Че-го? вскрикнулъ Носовъ.
— Недоумокъ! Пойми! Коли ты въ эту самую ночь, что я смуту сдѣлаю моимъ финтомъ, выпустишь пять сотенъ человѣкъ да учнешь ихъ всѣхъ даромъ виномъ поить да съ ними еще двѣ-три тысячи перепьются. Что будетъ?
— Это три тысячи животовъ на мой счетъ залить виномъ. У меня и денегъ не хватитъ.
— Нѣтъ, ты токмо начни даромъ угощенье сотенъ двухъ въ своихъ кабакахъ, а ужъ тысячи-то сами тогда разнесутъ всѣ остальные. Я же поведу на это и науськаю.
Носовъ долго молчалъ, потомъ провелъ руками по блѣдному лицу и произнесъ:
— Ладно. Но все дѣло въ финтѣ. Какой? Получу коли въ него вѣру — ладно тогда.
— Чрезъ два дня обоимъ все здѣсь же выкладу, — самоувѣренно произнесъ Партановъ и поднялся уходить.
XXIV
Молодецъ, который еще недавно бывалъ пьянъ по цѣлой недѣлѣ и буянилъ на улицахъ города, теперь почти не спалъ и даже не ѣлъ. Всегда веселое лицо было озабочено, задумчиво, почти такъ же сумрачно, какъ у извѣстнаго бирюка Гроха. Тайныя заботы Партанова, однако, не мѣшали ему дѣйствовать. Почти ежедневно бывалъ онъ, по порученію своего князя Бодукчеева, у ватажника, пользовался почти полной довѣренностью Ананьева, видался запросто и бесѣдовалъ, какъ свой человѣкъ, съ красавицей Варюшей. Ватажникъ былъ убѣжденъ, что Лучка усовѣщиваетъ дѣвушку согласиться на сватовство Затыла Ивановича. Варюша съ удовольствіемъ принимала Лучку и подолгу говаривала съ нимъ. Ананьевъ поэтому могъ надѣяться, что дочь начинаетъ смотрѣть на Затыла Ивановича другими глазами.