Черезъ нѣсколько дней хлопотъ, Осипъ Осиповичъ, довольный и счастливый, собравъ почти всѣ деньги съ своихъ должниковъ, выѣхалъ изъ Астрахани. Но онъ не былъ на столько наивенъ, чтобы ѣхать черезъ степи на Царицынъ, или на Саратовъ съ карманомъ переполненнымъ деньгами. Еврей предпочелъ сѣсть на небольшой купеческій корабль и двинуться въ Персію. Путь черезъ Тегеранъ въ Польшу былъ не совсѣмъ кратчайшимъ путемъ, но жидъ расчелъ, что лучше пространствовать цѣлый годъ, чтобы добраться до родины неограбленнымъ и неубитымъ.
Яковъ Носовъ, сдѣлавшись вдругъ владѣльцемъ полуторы дюжины городскихъ кабаковъ, взявъ на себя разные счеты и даже долги нѣкоторыхъ должниковъ еврея, ходилъ не такой мрачный, какъ всегда, но сильно озабоченный. Онъ поставилъ ребромъ если не послѣдній грошъ, то большую долю своего состоянія. Прежде онъ хотѣлъ бросить Астрахань и уходить со всей семьей, но и при деньгахъ. Теперь же цѣлое громадное зданіе, но построенное на пескѣ, т. е. мечты о смутѣ народной, среди которой онъ достигнетъ давно желанной и глубоко затаенной цѣли, легко могло рухнуть. Гроху пришлось бы бѣжать изъ города и итти по міру съ сумой или того хуже — садиться нищимъ въ яму, безъ возможности подкупить своихъ судей и палачей. Носову, однако, не жаль было ни капли себя самого.
— Годикъ пожить, покататься, какъ сыръ въ маслѣ, и помереть, — думалъ онъ: чѣмъ вѣкъ вѣковать въ своемъ невзрачномъ шесткѣ, какъ сверчку какому.
Носову было жаль жены и дѣтей. Онъ чувствовалъ, что жертвуетъ ими ради своего страннаго честолюбія. Но дѣло было сдѣлано. Носовъ былъ хозяиномъ лучшихъ кабаковъ города, а Барчуковъ его главнымъ надсмотрщикомъ и приказчикомъ.
Несмотря на то, что запасы вина, сбитня и татарской бузы были довольно большіе у еврея, Носовъ съ Барчуковымъ хлопотали и закупали все вино, которое могли найти. Буза варилась на дворѣ Носова.
— Взялся за гужъ, не говори, что не дюжъ, — мрачно повторялъ Носовъ. Или пропаду, или потрафится дѣло, такъ что я все свое верну съ государевой казны.
Еще разъ собрались на совѣтъ къ Носову согласники и снова перетолковывали, что каждому дѣлать въ случаѣ какого-либо колебанія въ городѣ. Конечно, большинство изъ согласниковъ, въ томъ числѣ стрѣлецъ Быковъ, растрига Костинъ и даже пріятель Гроха, посадскій Колосъ, не знали всего, что подготовили пріятели и коноводы — Грохъ, Барчуковъ и Лучка.
Они не подозрѣвали, что Лучка — главный сочинитель будущаго колебанія умовъ. Они удивлялись несказанно, что Носовъ, еще недавно собиравшійся покидать Астрахань, вдругъ взялся за такое невѣрное и для него неподходящее дѣло: торговать виномъ въ кабакахъ. До нихъ достигъ слухъ, что Носовъ скупаетъ повсюду вино, платя дороже настоящей цѣны, и многіе дивились и рѣшали, что Грохъ, должно быть, совсѣмъ не такой умница, какъ прежде полагалось.
Сойдясь, однажды, поздно вечеромъ, три согласника — Лучка, Грохъ и Барчуковъ, долго совѣщались. Лучка подробно передалъ пріятелямъ задуманный имъ финтъ и все, что они должны дѣлать, каждый съ своей стороны.
— Неглупо, малый! Очень даже не глупо! Ловко надумано! говорилъ Носовъ, оживившись и весело. Да ничего впередъ не узнаешь. Бываетъ клюетъ рыба въ водѣ зря, только успѣвай таскать, а бываетъ, просидишь трое сутокъ и даже травы никакой не вытащишь.
— Все дѣло въ томъ, какъ взяться, — отвѣчалъ Лучка: да какъ орудовать. Ты вотъ взгляни, что я буду творить. Что ни слово скажу, что ни рукой махну, — будетъ какъ въ сказкѣ. Ты будешь только ротъ разѣвать. Вотъ тебѣ Богъ! Я не хвастунъ и не болтунъ, ты знаешь, Грохъ. А я отсюда вижу, какъ все наладится и какое происхожденіе всего будетъ. Вѣдь у меня въ уговорѣ даже дѣвки: вотъ его нареченная Варвара Ананьева, да всѣ дочери Сковородихи. Я уже и у Ананьева, и у стрѣлъчихи пріятель, со всѣми перетолковалъ, съ каждымъ врозь. Да еще у меня есть одна лихая баба, по прозвищу Тють.
— Знаю ее, — разсмѣялся Носовъ. Гулящая, а умница…
— Ну, вотъ эта Тють обѣщаетъ мнѣ такихъ дѣловъ надѣлать въ толпѣ, что чертямъ въ аду завидно станетъ.
— Бабы всякому дѣлу помѣха, — произнесъ, помолчавъ, Носовъ.
— Нѣтъ, Грохъ, въ какомъ дѣлѣ, а въ моемъ финтѣ въ бабѣ-то вся сила. Безъ нея и финтъ мой ни на что негоденъ. Только одно скажу, надо намъ вотъ… Хоть вотъ намъ троимъ зарокъ дать, а не то клятву дать.
— Какую?
— А такую, страшнѣющую передъ Господомъ Богомъ поклясться именемъ его святымъ — вотъ что!