— Да въ чемъ поклясться-то? — вступился Барчуковъ.
— А въ томъ, Степушка, чтобы не жалѣть себя. Такъ прямо скажу, даже клятву дать на смерть итти. Тогда дѣло выгоритъ, а будемъ беречься мы, ничего не наладится.
— Спасибо за это слово, — проговорилъ Грохъ. Ты мои слова сказалъ. Это мои мысли.
Носовъ поднялся, взялъ скамейку, перенесъ ее въ уголъ, влѣзъ и сцѣпилъ со стѣны большой образъ Богоматери Неопалимой Купины.
Молчаливо, тихо, съ тревожно воодушевленнымъ лицомъ и даже тяжело переводя дыханіе, посадскій Носовъ поставилъ образъ на столъ, прислонивъ его къ ларцу, въ которомъ Барчуковъ приносилъ ему ежедневно выручку.
— Вотъ, православные, — проговорилъ Носовъ, обращаясь къ двумъ пріятелямъ, вотъ глядите…
Голосъ Носова оборвался. Внутреннее волненіе не давала ему говорить. Видно было, что посадскій много думалъ о томъ, на что рѣшается, и хорошо знаетъ, зачѣмъ и на какое дѣло идетъ теперь, хорошо видитъ и заранѣе будто переживаетъ все то, чѣмъ это дѣло можетъ кончиться.
— Становись, братцы, на колѣни, помолимся.
И всѣ трое опустились на землю передъ иконой. Лицо Лучки оживилось, онъ сталъ креститься радостно, чуть не весело, Барчуковъ, наоборотъ, смутился, вспыхнулъ, глаза его стали влажны.
Грохъ первый поднялся на ноги и произнесъ.
— Даю я клятву передъ симъ образомъ Пречистой Maтери Господней, не жалѣючи себя, пострадать за вѣру православную, порядки дѣдовы и не жалѣть гонителей и утѣснителей земли православной. Сносить мнѣ мою голову только въ случаѣ, если она сама на плечахъ останется, а я ее уберегать не стану.
Носовъ троекратно приложился къ иконѣ и отошелъ. Лицо его стало блѣднѣе.
— А моя клятва, — проговорилъ Партановъ: тоже не жалѣть себя. Моя жизнь алтына не стоитъ и ничего у меня нѣтъ. Только молю Бога, чтобы убили, казнили, а не замучивали на дыбѣ.
Партановъ приложился къ образу и обернулся къ Барчукову.
— Тебѣ, Степушка, пуще всего мудрена сія клятва. У тебя сердце хорошее, да духу мало. А помыселъ о зазнобѣ, о своей любушкѣ, совсѣмъ изъ тебя духъ этотъ вышибаетъ. Такъ вспомни ты теперь мои слова: пойдешь ты, не жалѣючи себя, на самую смерть, то можешь добиться всего тобой желаннаго. Будетъ Ананьева твоей женой, будешь ты ватажникъ богатый и знатный. А станешь ты торговаться со страхами разными, прощенія у всякаго пугалы просить, то головы своей все-таки не сносишь иль попадешь опять въ яму и въ каторгу. А Варюша твоя либо утопится, либо еще того хуже для тебя — обвѣнчается съ какимъ ни на есть астраханцемъ и заживетъ, припѣваючи да дѣтей наживаючи. А ты вотъ какъ, парень: поклянись достать Варюшу или помереть. Поклянись, что коли надо двѣ дюжины человѣкъ задушить, зарубить, всего себя человѣчьей кровью выпачкать, да любушку свою руками схватить, то и на эдакое ты готовъ.
Партановъ замолчалъ и пристально смотрѣлъ въ лицо Барчукову. Московскій стрѣлецкій сынъ слушалъ пріятеля внимательно, лицо его измѣнилось, дыханіе стало тяжелѣе, въ немъ совершалась какая-то едва видимая борьба. Носовъ, глядя на парня, только теперь понялъ, что для Барчукова была всѣхъ нужнѣе клятва и цѣлованіе иконы. Онъ только будто теперь уразумѣлъ все и готовился съ душевною тревогой на то, къ чему они двое съ Лучкой были и прежде готовы.
— А обойдется твое дѣло безъ кровопролитія — и слава Богу! Тебѣ же лучше! — прибавилъ Лучка, какъ бы успокоивая друга.
— Да, — глухо произнесъ Барчуковъ. Да, — прибавилъ онъ крѣпче. Да, Лучка, вѣрно сказываешь, вѣрно, родимый! — и Барчуковъ нервно перекрестился. Каюсь, смущался я, бросался я мыслями изъ стороны въ сторону, то къ вамъ, то подалѣ отъ васъ, съ разными страхами торговался, какъ ты сказываешь, ну, а теперь конецъ. Вѣстимо! Мнѣ на этомъ свѣтѣ съ Варюшей быть, а коли безъ нея, то лучше на томъ свѣтѣ. И отвоюю я ее, братцы, увидите какъ лихо! Собаки не тронулъ по сю пору, а теперь на всякое убивство пойду и въ томъ клятву даю.
Барчуковъ перекрестился и вздрагивающими губами приложился къ иконѣ.
— Ну, вотъ! — произнесъ Грохъ и оживился. Доброе дѣло, — прибавилъ онъ: авось Матерь Божія насъ и помилуетъ. Только вотъ что, ребята. Я всякія примѣты примѣчаю. Такъ за всю жизнь мою поступалъ. Приключилось намъ клятву давать на образѣ Неопалимой Купины. Такъ вотъ что. Пообѣщаемся ради сего, что всяческое будемъ творить, а поджигать ради грабежа не будемъ и жечь никому не дадимъ. Чтобы нигдѣ не загоралось въ Астрахани! И безъ пожаровъ все потрафится, коли на то воля Божья. А зажжемъ — накажи насъ люто Матерь Божья!!
Грохъ снова приложился къ иконѣ.
Черезъ нѣсколько минутъ хозяинъ уже былъ одинъ и нацѣплялъ образъ на мѣсто. Лучка и Барчуковъ разошлись по домамъ взволнованные: Партановъ — тревожно веселый, а его пріятель — смущенный. Барчуковъ мысленно молился и надѣялся, что, благодаря ловко задуманному финту, все дѣло его, т. е. женитьба на Варюшѣ, обойдется и «такъ», безъ преступленія.