За этой бумагой приказный провозился довольно долго, такъ что Партановъ успѣлъ переговорить съ Сковородихой, понравиться ей, влѣзть ей въ душу, но за то перепугать ее окончательно подробнымъ описаніемъ нѣмцевъ. Онъ, по его словамъ, бывалъ на границѣ Нѣмеціи, хотя и недолго, но, все-таки, былъ, и это племя хорошо разглядѣлъ.
— Удивительныя твари, Авдотья Борисовна! — пояснялъ онъ Сковородихѣ, подробно рисуя нѣмца такими красками, что самъ чортъ около него показался бы ангеломъ Господнимъ.
Партановъ, однако, прибавлялъ отъ себя въ утѣшеніе вдовы, что выдать дочь замужъ за нѣмца вовсе уже не такъ худо. Для него, увѣрялъ онъ, совершенно непонятно, почему такъ переполошился народъ. Что за важность! Вѣстимо, дѣти отъ нихъ пойдутъ во всякой семьѣ православной не настоящія, а всякій-то ребенокъ новорожденный будетъ смахивать малость самую на каракатицу.
— Да что за лихъ! — прибавлялъ Партановъ: вѣдь и каракатица — все тварь Божья.
Разумѣется, несмотря на лукавыя увѣренія молодца, что бѣды никакой нѣтъ, стрѣльчиха была теперь перепугана не на животъ, а на смерть. Мысленно она рѣшила въ тотъ же день бѣжать сама по городу розыскивать жениховъ дочерямъ и выдавать ихъ за кого бы то ни было, хоть за инородцевъ некрещенныхъ. Отъ нихъ, по крайности, тоже младенцы родятся, а не каракатицы.
Немудрено, что Сковородиха, боявшаяся всякаго документа, съ удовольствіемъ поставила крестъ подъ «рядной записью» и вздохнула съ облегченіемъ. Хоть одну-то дочь изъ пяти съ плечъ долой!
Другая бумага, которую написалъ приказный, была гораздо короче. По этому документу князь Макаръ Ивановичъ Бодукчеевъ обязывался въ мѣсячный срокъ времени жениться на дочери стрѣлецкой вдовы Авдотьи, Борисовой дочери, Сковородиной, именованной во святомъ крещеніи Марьей. Въ случаѣ же отказа съ его стороны, безвѣстнаго отсутствія или какого иного злоумышленнаго въ ущербъ стрѣлецкой вдовѣ поступленія, князь Бодукчеевъ обязывался уплатить немедленно «неустойныхъ денегъ» три тысячи рублей. Даже самъ приказный вздохнулъ и за ухомъ почесалъ. За всю жизнь свою онъ эдакаго куша не прописывалъ въ документѣ. Шутка ли — три тысячи! Оно на сказку смахивало. Или же этотъ князь Бодукчеевъ съ ума спятилъ, или же шибко врѣзался въ дѣвицу. Уже не разберешь. На этой бумагѣ Партановъ росписался самъ, объяснивъ, что «по безграмотству въ россійской грамотѣ за князя Макара Иванова сына Бодукчеева руку приложилъ». А бумаги засимъ скрѣпилъ: «приказной избы писарь Чумаковъ».
— Ну, вотъ теперь и слава Богу, — весело рѣшилъ Партановъ: все и готово. Честь имѣю поздравить! — обратился онъ къ стрѣльчихѣ.
— Эхъ, родимый, съ чѣмъ поздравлять? — невольно вырвалось у вдовы: у меня на рукахъ еще четыре! А обозъ-то, сказываешь ты, верстъ уже за сто.
И Сковородиха заплакала. Партановъ изъ жалости предложилъ вдовѣ помочь ей розыскать тотчасъ четырехъ молодцовъ.
— Медлить нельзя, Авдотья Борисовна, — сказалъ онъ: кто же ихъ знаетъ! Нынче на зарѣ какъ будто почудилось мнѣ паленымъ чѣмъ запахло, гарью, то ись, а отъ нихъ, случается, и далече пахнетъ. Коли вѣтеръ съ ихъ стороны, такъ, можетъ быть, до города и донесло. Я тебѣ ради вашего вдовьяго сиротства помогу и живо все обдѣлаю.
— Вотъ, вотъ, — заохала стрѣльчиха: родимый, помоги. За что же дѣвкамъ пропадать!
— Да, вѣстимо… Да и вамъ, опять, что хорошаго въ домѣ каракатицъ разводить!..
— Ради Создателя!.. — уже выла вдова: помоги…
— Ужъ будьте спокойны. Обѣщался, такъ слово сдержу. Завтра у насъ четверка жениховъ будетъ. Только вотъ что, Авдотья Борисовна. Ты ужъ меня прости и не гнѣвайся, а есть у меня маленькая загвоздочка въ этомъ дѣлѣ, предложу я тебѣ маленькій уговорецъ.
— Денегъ, что ли, за хлопоты? Изволь, сколько положишь. — расходилась Сковородиха.
— Нѣту, какія деньги. На что онѣ мнѣ, я денегъ не люблю.
— Вотъ какъ!
— Да, такъ. Отъ денегъ, матушка, всякая бѣда, всякій лихъ приходитъ. А мой уговорецъ тотъ: коли хочешь ты, чтобы я тебѣ жениховъ искалъ для дочерей, то покажи ихъ мнѣ.
— То ись, какъ же это?..
— Да такъ, покажи. Выведи всѣхъ, да и покажи.
— Нешто это можно, самъ ты знаешь. Нехорошо. Кабы: ты намъ сродственникъ, а то совсѣмъ чужой человѣкъ. Какъ же я срамиться-то буду?
— Да вѣдь времена-то другія, Авдотья Борисовна. Бѣда виситъ надъ головой, гдѣ же тутъ справлять разные обычаи и разсуждать, что приличествуетъ, что нѣтъ. А какъ же я буду сватать ихъ, въ глаза ни одной не видавши? Нешто это возможно?