— Шибко горитъ, страшнѣющій пожаръ, да не во дворѣ, красавица моя, а тутъ у меня на сердцѣ. Пущай ихъ тушатъ пустое мѣсто. А ты говори скорѣе: пойдешь ты за меня?
Дашенька, хотя и была прытка, а отъ всего, съ быстротой молніи совершившагося, онѣмѣла.
— Скорѣе говори, моя радость… Ты одна мнѣ на всю Астрахань полюбилась… И давно, давно…
Лучка снова обнялъ дѣвушку и снова цѣловалъ.
— Полно, полно… шептала Дашенька, потерявшись.
— Коли запомнила, что въ соборѣ видѣла, такъ, стало, приглянулся я тебѣ. Говори скорѣе. Пойдешь, что ли?
— Боюсь, — проговорила, наконецъ, Дашенька, со слезами на глазахъ.
— Чего?
— Боюсь. Ты буянъ, на тебя запой находитъ.
— Какъ ты знаешь?
— Знаю. Я про тебя много чего знаю! Опрашивала, разузнавала.
— Вотъ какъ! — удивился Лучка.
— Ты мнѣ долго въ мысляхъ любъ былъ. А потомъ я о тебѣ побожилась не думать, потому что, что ни недѣля, ты чего-нибудь да начудесишь. А вотъ ужъ какъ ты недавно отколотилъ начальство на улицѣ, да попалъ въ яму, я поревѣла, да и плюнула на тебя.
— Не ври, не судьба тебѣ плевать на меня. Вишь, какъ потрафилось. Недаромъ свидѣлись, да и времена лихія. Что же лучше — за нѣмца или за какого на спѣхъ сысканнаго жениха выходить? А запой я клятву дамъ бросить, буянить во вѣкъ не буду. Дамъ тебѣ въ руки кнутъ, а то дубину. Какъ я за вино, такъ ты меня по макушкѣ али по спинѣ. Скажи скорѣе, пойдешь за меня?
Въ корридорѣ уже шумѣла вся семья Сковородихи, и Дашенька успѣла милому и суженому отвѣтить только губами на щекѣ, а Лучка, не дожидаясь вдовы, выскочилъ въ другія двери.
XXVII
Проволновавшись весь день и всю ночь, Лучка рѣшился… признать Дашеньку своей суженой. На утро онъ былъ снова у стрѣльчихи.
— Гдѣ же ты пожаръ видѣлъ? — встрѣтила его вся семья.
— Что тамъ пожаръ? Богъ съ нимъ! Не загорѣлось, ну, и слава Богу. Нешто можно эдакъ? Эхъ вы, бабы, бабы! Развѣ можно тужить, что пожара нѣтъ? Ну, и слава Богу, что нѣтъ.
Озадаченная Сковородиха вытаращила глаза. Дѣйствительно, какъ же это попрекать парня, что не горитъ ни-что. Слава тебѣ, Господи, что не горитъ.
— А ты вотъ что, Авдотья Борисовна, — началъ Партановъ; слышала ты, живучи на своей слободѣ стрѣлецкой, что былъ такой въ городѣ. Астрахани аманатъ княжескаго киргизскаго рода Дондукъ-Такій?
Сковородиха задумалась и затрясла головой, но Айканка старалась вспомнить.
— Аманатъ Дондукъ-Такій! — повторилъ Лучка.
— Былъ, былъ! Помню хорошо! — воскликнулъ Айканка: лихой такой, изъ себя пригожій. Еще мальчуганомъ былъ привезенъ и озорникъ былъ отчаянный. Онъ меня разъ около хивинскаго каравансерая, — дѣло въ дождикъ было, — мокрой хворостиною отстегалъ.
— Что ты! — проговорилъ Партановъ, улыбаясь.
— Ей Богу, какъ теперь помню. Я шла на именины, а онъ, подлецъ, вѣточку отъ тополя въ мокрой лужѣ намочилъ да хлысть меня. Всю выпачкалъ. Не больно, да грязно уже очень. Вернулась я домой на себя не похожа. Теперь помню… Онъ это былъ… аманатъ-Такіевъ.
— Ну, вотъ, вотъ, должно, онъ и былъ, — рѣшила стрѣльчиха: они, аманаты, всѣ головорѣзы.
— Ну, такъ вотъ что, Авдотья Борисовна, — заговорилъ Лучка: коли этотъ самый аманатъ киргизскій, да окажется вдругъ — пріѣхалъ въ Астрахань и находится уже въ истинномъ христіанствѣ, съ званіемъ князя, — отдашь ты за него дочь Дашеньку? Вотъ эту бѣлянку…
Всѣ изумленно молчали и переводили глаза съ молодца на Дашеньку, а съ нея опять на Партанова.
— Что же молчишь?
— Какъ же это при дѣвицѣ-дочери да отвѣтъ давать? — заговорила Сковородиха.
— Эхъ, родная моя, сказалъ я тебѣ еще вчера, времена теперь не тѣ, спѣшныя времена. Вѣдь покуда мы болтаемъ, нѣмцы верстъ десять, пятнадцать проѣхали, еще ближе къ городу ѣдутъ.
— Охъ, — вздохнула Сковородиха… Охъ, правда…
— Ну, такъ отвѣчай.
— Отчего же не отдать? Даже очень бы отдала.
— Этотъ князь будетъ почище Бодукчеева, — выговорилъ Лучка. Только одна бѣда, не знаю, какъ ты посмотришь на это дѣло. Вѣнчаться-то онъ будетъ подъ другимъ именемъ, а уже княжество свое и именованіе справитъ послѣ вѣнца.
— Ну, ужъ это я ее разсужу, — отозвалась стрѣльчиха. Даже и понять тутъ нельзя ничего.
— Ну, ладно. Это я тебѣ послѣ растолкую. Такъ ты свое согласіе дашь? А этому князю Дондуктъ-Такію я сейчасъ дошлю гонца. Онъ тутъ подъ Астраханью недалече. Такъ вотъ, стало, у тебя уже двѣ дочери — невѣсты.
— Ну, и слава Богу. А еще-то трехъ, голубчикъ…
— Трехъ-то молодцевъ легче будетъ найти.
Партановъ оживился чрезвычайно и только теперь замѣтилъ, что Дашенька стоитъ, перемѣнившись въ лицѣ, тревожно и во всѣ глаза смотритъ на него.