— Хороша мука! это та мука, которая паленой свининой пахнетъ, которая въ наши зятья да шурины попасть норовитъ. Ладно!.. У насъ въ городѣ чрезъ два дня не только дѣвокъ, ни одной вдовы не найдешь!..
Слухъ о свадьбѣ въ домѣ Кисельникова, достигнувъ до успокоившагося ватажника Клима Егоровича, перепугалъ его не менѣе другихъ. На этотъ разъ Ананьевъ рѣшился болѣе не ждать, а отправиться за свѣдѣніями къ самому воеводѣ.
Ржевскій принялъ ватажника радушно и сталъ ему объяснять, что Астрахань такая стала «скотина-вралиха», что ее слѣдовало бы испепелить или, по меньшей мѣрѣ, всѣхъ обывателей передрать розгами.
— Что ни день, — говорилъ Ржевскій:- то языкомъ нагадятъ, какую-нибудь пакость выдумаютъ. Просто бѣда здѣсь. Если эдакъ пойдетъ, я буду проситься на воеводство въ другой городъ. Ужъ очень хлопотно. За это время что заботъ и хлопотъ было. Писали мы всякія увѣщательные листы и грамоты, переводили мы ихъ на разные языки земные, читали на базарахъ. Просто соснуть некогда было. Эдакъ нельзя! Это не воеводство, это мытарство.
Бесѣда не совсѣмъ клеилась между ватажникомъ и воеводой. Ананьевъ главнымъ образомъ пришелъ просить воеводу разъяснить ему насущные вопросы: везутъ нѣмцевъ или не везутъ? и былъ ли Дроновъ указъ отъ государя насчетъ браковъ съ нѣмцами въ теченіе семи лѣтъ? или никакого указа и никакихъ нѣмцевъ никогда не было и не будетъ послано?
— Все это — одно злоумышленіе! — горячился Ржевскій. И снова воевода, не отвѣчая прямо на вопросъ, горько жаловался на свои хлопоты и на вралей астраханцевъ. Не видя конца этому объясненію, глупый ватажникъ вдругъ сообразилъ и додумался до хитрости.
— Вотъ что. Тимоѳей Ивановичъ, сдѣлай милость, давай съ тобой объ закладъ биться. Ты говорить — нѣмцевъ не везутъ и указа такого не было, а я говорю — везутъ. Давай съ тобой объ закладъ биться на полъ-тыщи рублей.
Ржевскій ротъ разинулъ и ничего не понималъ.
— Какъ то-ись, какой закладъ?
Ананьевъ объяснилъ толковѣе и яснѣе.
— Побьемся объ закладъ, — прибавилъ онъ. — Коли нѣмцевъ никакихъ не привезутъ, я тебѣ отдамъ полъ-тыщи Рублевъ. Коли привезутъ, ты мнѣ плати полъ тыщи.
— Что ты, Богъ съ тобой! Да съ какихъ же это я безумныхъ глазъ, — объявилъ воевода: — такими деньгами буду шутить?
— Да какъ же, помилуй, Тимоѳей Ивановичъ, меня дочь, — уже отчаянно заговорилъ Ананьевъ:- я къ тебѣ за совѣтомъ пришелъ, отъ тебя по чести, по пріятельству, по долгу христіанскому, узнать навѣрно, пропадать моей дочери, или нѣтъ? Узнать пришелъ, выдавать ли мнѣ ее за кого, не дожидаючись вашихъ питерскихъ нѣмцевъ? А ты мнѣ въ отвѣтъ, что это все однѣ враки.
— Ну, такъ что-жъ? — вопросилъ Ржевскій.
— Ну, вотъ я, чтобы увѣровать и покой у себѣ пріобрѣсти, и надумалъ объ закладъ биться. Что мнѣ деньги? Я заплачу, коли проиграю. За то я спокой получу. А ты вотъ усовѣщевать-то всѣхъ усовѣщевалъ, вралями всѣхъ прозывалъ, а какъ пошло теперь дѣло на закладъ, такъ не хочешь.
— Да съ какого же я лѣшаго, — закричалъ вдругъ воевода:- буду объ закладъ биться въ такихъ дѣлахъ, которыя отъ меня не зависятъ. Ну, а завтра случись — придетъ такой указъ, вѣнчать всѣхъ дѣвокъ здѣшнихъ съ персидами и хивинцами? Что я воевода, такъ я нешто, по-твоему долженъ знать, что тамъ въ столицѣ Меншиковъ или какой другой придумаетъ? Ты, Климъ Егоровичъ, въ своемъ ли умѣ, или тебѣ разумъ вмѣстѣ съ рожей кондрашка расшибъ?
— Зачѣмъ… Помилуй Богъ. Что ты!..
— Такъ ты махонькій, коли эдакое баловство предлагаешь?
— Не махонькій, — растерялся какъ-то ватажникъ. — Я не махонькій… А только самъ ты посуди, Тимоѳей Ивановичъ… Какъ же это? — Ананьевъ развелъ руками и совсѣмъ всѣ мысли свои растерялъ.
— Какъ не махонькій? — кричалъ Ржевскій будто обидясь. — Я съ тобой буду въ пятьсотъ рублей поручительствовать за другого? А, ну, какъ въ самомъ дѣлѣ указъ-то на пути? Ну, какъ нѣмцы-то въ Питерѣ уже снаряжаются? Что тогда? Скажи-ка, а? Мнѣ тогда деньги тебѣ платить?
— Да я вотъ про то и сказываю, — воскликнулъ Ананьевъ: — я и сказываю! Стало, биться ты и не можешь… Ручаться не можешь!
— За какого лѣшаго? — заоралъ воевода, побагровѣвъ не отъ гнѣва, а отъ усилія.
— Да вѣдь ты говоришь… робѣлъ ватажникъ.
— Ничего я не говорю, ты пришелъ говорить.
— Стало, вотъ правда и выходитъ! Стало въ городѣ не врутъ! Нѣмцы уже, можетъ быть, ѣдутъ, — жалостливо заговорилъ Ананьевъ.
— Да я-то, отчаянный ты человѣкъ, я-то почемъ знаю? Пятьсотъ рублевъ, закладъ! Ей-Богу, махонькій! — уже хрипѣлъ Ржевскій. — Поручись я за такіе указы государя, которыхъ у меня нѣтъ, которые еще на пути или же въ столицѣ пишутся. Вѣдь ты очумѣлъ, Климъ Егоровичъ. Да можетъ быть, завтра мнѣ самому прикажутъ на козѣ жениться, а тебя за киргиза замужъ выдать?!.