На дворѣ дома Носова тоже временно открылся кабакъ, тоже стояли бочки и тоже слышалось:
— Милости просимъ. На здравіе.
Дѣло шло къ полуночи, а городъ все еще гудѣлъ, на улицахъ все еще шатались кучки совсѣмъ опьянѣлаго народа. Во многихъ кабакахъ уже не оставалось ни капли вина. Гдѣ и не пролили ничего, то все-таки было сухо.
Вдругъ среди полной тьмы южной ночи у одного изъ кабаковъ Шипиловой слободы раздался отчаянный кривъ какогото молодца.
— Помилосердуйте, православные, заступитесь! Только что повѣнчался, жену отняли, въ кремль потащили къ нѣмцамъ.
— Какъ потащили? Какіе нѣмцы?
Черезъ нѣсколько мгновеній по всей улицѣ уже перепрыгивало изъ одной пьяной головы въ другую, что обозъ съ нѣмцами пришелъ. Всѣхъ ихъ уже размѣстили по разнымъ домамъ кремля у начальства, до завтрашняго утра. Завтра ихъ всѣхъ размѣстятъ по городу, поженивъ вновь на тѣхъ самыхъ дѣвицахъ, которыхъ вѣнчали сегодня. Всѣхъ вновь повѣнчанныхъ дѣвицъ указано за ночь поспѣшить отобрать у молодыхъ мужей, чтобы завтра утромъ на базарѣ водить на свейскій манеръ, съ треугольными вѣнцами, вокругъ корыта.
Изъ одной слободы по всѣмъ слободамъ, отъ одного кабака по всѣмъ остальнымъ и по всему городу, по всей до ризъ положенія пьяной толпѣ вѣсть о прибытіи обоза ударила какъ молнія. Вѣсть эта не обѣжала городъ, а какъ-то сразу повторилась и сказалась вездѣ, во всѣхъ закоулкахъ. Если во многихъ слободахъ и дворахъ на это извѣстіе отвѣчали только охами и вздохами и затѣмъ убирались спать, то въ Шипиловой слободѣ загудѣли раскаты грома.
— Не выдавай, ребята, помогите православные! — кричалъ самъ посадскій Носовъ, стоя на пустой бочкѣ среди толпы:- пойдемъ въ кремль, отобьемъ захваченныхъ молодухъ и отдуемъ здорово всѣхъ гостей обозныхъ!
— Да правда-ль то? Пришелъ-ли обозъ?.. — робко слышалось кой-гдѣ:- не враки ли все?..
— Нѣтъ, не враки… У самыхъ воротъ дома Носова воетъ дѣвка, прозвищемъ Тють… Она сейчасъ силкомъ ушла, вырвалась отъ нѣмцевъ…
— Вали, ребята, вали на сломъ! — отозвалась толпа.
— Какіе враки! Вотъ дѣвка Тють сама видѣла ихъ. Вали!..
И среди темноты густая, но небольшая толпа, сотни въ три, неудержимо лихо метнулась по направленію къ кремлю и Пречистенскимъ воротамъ. По дорогѣ толпа все увеличивалась и продолжала двигаться, выкрикивая:
— Вали! Помогите! Не выдавай! Молодухъ отнимаютъ! Нѣмцы здѣсь! Нѣмцевъ на расправу! Дѣвку Тютьку сейчасъ зарѣзали. Какую? Какую нѣмцы зарѣзали! Подавай Тютьку на расправу. Вали!
Въ самыхъ Пречистенскихъ воротахъ, очевидно, уже ожидали рьяныхъ и пьяныхъ гостей. Ворота были заперты, и нѣсколько солдатъ съ караульнымъ офицеромъ Варваци оберегали маленькую боковую дверку. Но хитрый грекъ тотчасъ смекнулъ, что тутъ смертью пахнетъ, и распорядился такъ ловко, что бравый офицеръ, которому выпала на долю эта роковая случайность, — первому выдержать натискъ бунтарей, — былъ молодой Палаузовъ. Онъ выступилъ впередъ и холодно, твердо пригрозилъ оружіемъ.
— Иди, проспись, ребята. Кто сунется, ляжетъ у меня тутъ до второго пришествія.
Во многихъ рядахъ толпы стали раздаваться голоса, совѣтовавшіе взять обходомъ и итти въ другія ворота.
— А то брось, братцы, доутрева!
— Теперь ночь. Нешто ночью повадливо… Заутро.
— А Тють… ребята, все враки! Я ее, подлую, знаю…
— Кого тутъ роба одолѣла! — крикнулъ голосъ Партанова:- заутро полгорода въ яму сядетъ за разбитые кабаки. Олухи!
— Вали, небось, налегай. Приперлись ужъ мучители, испужались!
— Ломай, напри! — крикнулъ вдругъ повелительно и грозно самъ Грохъ.
И, вѣроятно, кой-кто въ переднихъ рядахъ прибѣжалъ къ кремлю не съ пустыми руками. Зазвенѣли бердыши, застучали топоры, завязалась драка оружіемъ. Еслибы было свѣтло, то теперь въ самыхъ кремлевскихъ воротахъ засверкали бы и заблестѣли эти бердыши, топоры и ножи. Несчастный Палаузовъ и горсть караульныхъ солдатъ защищались упорно и отчаянно, но быстро и легко перебитые повалились всѣ по очереди на землю. Скоро трупы были уже передавлены и перетоптаны сѣрой волной, хлынувшей чрезъ нихъ и ворвавшейся въ кремль, по сорваннымъ и разбитымъ Пречистенскимъ воротамъ. Первая капля крови опьянила пуще цѣлыхъ ведеръ выпитаго вина.
— Подавай нѣмцевъ! — гремѣла уже остервенившаяся толпа, врываясь въ кремль.
Но впереди еще громче кричалъ голосъ уже совсѣмъ другое слово:
— Подавай воеводу! Подавай мучителей!