И задніе ряды повторяли съ тѣмъ же остервенѣніемъ:
— Подавай мучителя! Воеводова нѣмца давай! Кровопивцу Тютьку подавай!
Когда Пречистенскія ворота были сорваны и не очень большая толпа ворвалась въ кремль, то сразу, мгновенно стала рости и быстро превратилась въ бушующее море. Всѣхъ, что прибѣжали ради любопытства поглазѣть и позѣвать, теперь нежданно негаданно взмыло и, подхвативъ, тоже понесло въ волнахъ сѣраго гудящаго моря людского. Изрѣдка еще выкрикивали отдѣльные голоса:
— Подавай нѣмцевъ!
Но все это море, казалось, забыло или не знало этого перваго возгласа. Коноводы искали и требовали.
— Воеводу! Воеводу!
— Мучителей всѣхъ! Гонителей вѣры истинной!
Домъ воеводскаго правленія былъ давно окруженъ. Сотни двѣ, но не пьяныхъ, а вполнѣ трезвыхъ людей, рвались черезъ сломанныя и разбитыя двери внутрь дома воеводы. Скоро всѣ горницы были обшарены, все переломано и перебито, нѣсколько стрѣльцовъ и одинъ калмыченокъ исколочены въ мертвую. Всей Астрахани извѣстный поддьякъ Копыловъ, связанный веревками по рукамъ, уже былъ вытащенъ на крыльцо подъ стражей двухъ стрѣльцовъ изъ своихъ.
Одинъ изъ бунтовщиковъ, стрѣлецъ Быковъ, кричалъ связанному, дрожащему и на смерть перепуганному Копылову.
— Что, братъ! На моей улицѣ праздникъ. Я у тебя теперь всѣ косточки перещупаю, всѣ жилки повытяну, всю кожу сниму.
Бѣгающій и шумящій людъ искалъ и уже злобно требовалъ Ржевскаго. Но трусливый и опасливый Тимоѳей Ивановичъ уже давно выбѣжалъ изъ дому и при первыхъ крикахъ въ Пречистенскихъ воротахъ спрятался въ такое мѣсто, гдѣ бы его, по крайней мѣрѣ, до утра никто не могъ найти.
— Несчастненькихъ, братцы, заключенныхъ забыли, — крикнулъ появившійся на крыльцѣ Лучка. — Пойдемъ, разсудимъ виноватыхъ, отворимъ яму и всѣхъ отъ винъ очистимъ сразу. Они за насъ всѣ будутъ. Кто хошь, — за мной! Изъ ямы несчастныхъ выпускать!
— Въ яму, въ яму! — рявкнуло нѣсколько голосовъ.
Лучка спрыгнулъ съ крыльца и пустился къ хорошо знакомой ему двери того ада кромѣшнаго, въ которомъ онъ еще недавно сидѣлъ.
Не сразу подалась желѣзная дверь, отдѣлявшая заключенныхъ отъ улицы. Но у толпы уже давно появились и дубины, и ломы, и топоры. Загудѣла желѣзная дверь на весь кремль, но долго не хотѣла уступать. Кирпичи, въ которыхъ глубоко засѣли петли, уступили вмѣсто нея. Желѣзная дверь гулко, тяжело бухнулась, и ринувшаяся толпа начала орудовать въ полной тьмѣ.
— Не налѣзай! Что лѣзете! — кричали отсюда.
— Пришли освобождать, а сами пуще двери заперли.
— Уходи! Пропусти! Задавили!
— Сами вылѣземъ! Ну васъ, къ дьяволу! — заоралъ Шелудякъ.
И тутъ въ первый и послѣдній разъ за всю ночь не было злобы, не было пролито крови, а все обошлось только смѣхомъ и прибаутками. Большая половина преступниковъ, острожниковъ, вылѣзла и присоединилась къ бушующей толпѣ. Въ числѣ первыхъ былъ, конечно, и грозный Шелудякъ. Выскочивъ, онъ прямо бросился отыскивать коновода всего дѣла, Якова Носова, чтобы стать около него помощникомъ.
Остальную часть заключенныхъ пришлось ощупью въ темнотѣ вытаскивать на рукахъ изъ ямы на улицу. Къ числѣ прочихъ освободители вынесли и трупы двухъ острожниковъ, умершихъ еще наканунѣ.
И скоро подвалы судной избы, именуемые ямой, представляли диковинный видъ, подобнаго которому не бывало уже давнимъ-давно. Яма была пуста, ни единаго несчастненькаго не было въ ней.
Пока бунтовщики расправлялись въ домѣ воеводы и въ ямѣ, на соборной кремлевской колокольнѣ раздался набатъ.
— Молодецъ Бесѣдинъ! — отозвался посадскій Носовъ въ отвѣтъ на гулкій звонъ, гудящій среди ночи.
Всегда мрачный и угрюмый Грохъ теперь сіялъ довольствомъ и счастіемъ и будто выросъ на полголовы.
— Вали, ребята, на архіерейскій дворъ, тамъ, поди, воевода.
— Не уйдетъ онъ отъ насъ!
Скоро архіерейскій дворъ и домъ тоже были окружены.
Старикъ архіерей тоже не оказался на лицо или спрятался не хуже воеводы. Но за то здѣсь навелся другой, кого и не искали, о которомъ позабыли на время. Толпа нашла прибѣжавшаго сюда ради спасенія полковника Пожарскаго и нѣсколькихъ офицеровъ.
— Хватай, тащи ихъ на улицу!
— Тащи! Разсудимъ мучителей! — командовалъ кто-то.
Черезъ полчаса Пожарскій и семь человѣкъ офицеровъ уже были на площади, окруженные дикой, злобно грохочущей толпой. Передніе творили судъ и расправу, допрашивали офицеровъ. Крики, вопросы и возгласы перемѣшивались съ ругательствами.
— Зачѣмъ ты велѣлъ бороды обрить?
— Зачѣмъ приказывалъ матушку Россію на четыре части раздрать?