Наконецъ, Сашенька Зиновьева въ маленькомъ домикѣ около Стрѣлецкой слободы, временно нанятомъ ея мужемъ, лежала въ постели и охала. Она ухитрилась наканунѣ какъ-то шибко двинуться и уже не въ первый разъ въ жизни сломала себѣ руку.
Казакъ Зиновьевъ тоже исчезъ изъ дому и былъ въ числѣ сподвижниковъ Носова. Зиновьевъ въ это время орудовалъ въ судной избѣ съ другими вновь набранными помощниками. Донской казакъ обшарилъ всѣ мышиныя норки, надѣясь найти казенныя деньги.
— На то судная изба и казенное мѣсто, чтобы въ ней были деньги, — разсуждалъ онъ.
Но, однако, никакихъ денегъ не оказалось, такъ какъ Носовъ ихъ уже захватилъ еще на зарѣ.
Былъ еще одинъ домъ въ Астрахани, гдѣ въ это утро было не тихо и несмирно, но и шумно не было. Было горе! Самъ хозяинъ, приказавъ запереть ворота и калитку, запереть всѣ двери въ домѣ, сидѣлъ въ маленькой горницѣ, угрюмый и тревожный. Онъ ждалъ, что бунтовщики вскорѣ доберутся до него, хотя онъ и не властный человѣкъ, а простой посадскій. Кромѣ того, тоска грызла его отъ несчастія, приключившагося съ его дочерью за ночь.
Почти такъ же, какъ Глашенька Сковородина, его дочь, только-что вышедшая замужъ блестящимъ образомъ, теперь была вдовой. Получивъ извѣстіе, что Палаузовъ убитъ въ кремлевскихъ воротахъ бунтовщиками одинъ изъ первыхъ, молодая женщина лишилась почти мгновенно разсудка, и Кисельниковъ перевезъ ее къ себѣ въ домъ. Мать и родственники ухаживали за несчастной, приводили ее въ чувство, но она или плакала, рыдала, или начинала смѣяться, или спрашивала, скоро ли придетъ мужъ.
Роковая судьба не дала молодому офицеру возможности выѣхать.
Назначенный на новую должность, онъ готовъ уже былъ въ путь. Все уже было у него уложено. За нѣсколько часовъ до предполагавшагося выѣзда, онъ случайно зашелъ къ Пречистенскимъ воротамъ только побесѣдовать съ пріятелемъ, грекомъ Варваци. Не будучи караульнымъ, онъ не былъ обязанъ сражаться съ мятежниками и могъ просто убѣжать. Но это сдѣлалъ караульный по наряду грекъ, исчезнувъ тотчасъ же, якобы для предупрежденія и спасенія воеводы. А Палаузовъ остался; что-то толкнуло его — быть можетъ, желаніе отличиться, быть можетъ, задоръ юности, и онъ одинъ изъ первыхъ сталъ жертвой возмутившихся, а изрубленный трупъ его валялся теперь среди воротъ.
Мятежники, конечно, не думали объ уборкѣ тѣлъ, и изъ дома Кисельникова еще боялись послать за покойникомъ для честныхъ похоронъ. Бунтари могли явиться на похороны и, вмѣсто одного покойника, натворить ихъ нѣсколько.
Около полудня Кисельниковъ не выдержалъ. Злоба, а быть можетъ и глубокое горе подняли его на ноги. Онъ одѣлся, велѣлъ отворить двери и калитку и вышелъ на улицу. Онъ собирался итти въ кремль. Что-то такое толкало посадскаго итти прямо къ бунтовщикамъ. Усовѣщивать ихъ теперь значило, конечно, подставлять свою голову. Но хоть душу отвести, хоть обругать душегубовъ хотѣлось Кисельникову. За нѣсколько шаговъ отъ дома, Кисельниковъ повстрѣчался съ пріятелемъ, такимъ же посадскимъ, Санкинымъ, который уже успѣлъ «отстать» отъ Носова и бунтарей.
— Куда? — спросилъ Санкинъ.
— Въ кремль, — мрачно отозвался Кисельниковъ.
— Зачѣмъ?
— Умирать.
— Что такъ?
— Да что же другое дѣлать!
— Нѣтъ, родимый, погоди, — улыбнулся Санкинъ. — Вернемся-ка къ тебѣ, перетолкуемъ. Умирать не надо, рано. Да умереть всегда поспѣешь. А надо, пріятель, намъ въ живыхъ оставаться… Слышалъ я про твое горе. Это дѣло отместки проситъ. Тебѣ надо живымъ быть, все видѣть, все и всѣхъ переглядѣть и на всѣхъ коноводовъ мѣту положить.
— Зачѣмъ? Что ихъ мѣтить? — отозвался Кисельниковъ.
— Перемѣтимъ, пріятель, и вмѣстѣ въ Москву пойдемъ, въ царю. Когда будетъ судъ и расправа, намъ надо знать, какія головы на плечахъ должны оставаться и какія головы царю снимать. Коли ты за смертоубійство своего зятя помѣтишь нѣсколько головъ и снимешь долой, такъ тебѣ, гляди, твое горе-то малую толику слаще будетъ. Иди-ка, перетолкуемъ обо всемъ. Намъ, видишь, придется прикинуться согласниками, такъ поразсудимъ, какъ прикинуться.
XXXV
Въ кремлѣ оволо воеводскаго правленія мирно толпилось много народу, въ томъ числѣ кучки простыхъ зѣвакъ и любопытныхъ. Около полудня, сразу, какъ бы отъ вихря, снова сильнѣе заволновалось людское море. Сразу загудѣли сотни голосовъ, и одно слово, одинъ крикъ, перебѣгая отъ одной кучки въ другой, скоро грянулъ по всей площади и побѣжалъ далѣе по всѣмъ улицамъ и слободамъ.
— Нашли! Нашли! — былъ этотъ крикъ.