Но, стоп, я здесь не за этим!
— Мишель, Нати, нам бы убраться отсюда, — сказала я, но не так бодро как хотелось бы.
— Скажи-ка, Мэдди, — эта фраза меня всегда пугала, а сейчас из уст Нати вообще прозвучала, как приговор. — Тебя завел тот парень внизу?
— Нати, — возмутилась я, — да какая разница? — а по позвоночнику, тем временем, начали бегать неприятные мурашки.
— Мэдди, дорогая, ну что ты в самом деле, мы же подруги? — вмешалась Мишель. — Мы тебе только добра желаем.
— И в чём это добро заключается? — поинтересовалась я, не желая слышать ответ.
— Сколько времени у тебя не было мужчины? — вот так в лоб спросила Нати.
— Ну, не помню, я не считала, — начала было мямлить я и даже вроде решила реально посчитать, но потом благоразумие взяло верх. — Что за вопрос вообще?
— Вот видишь, — нараспев произнесла Мишель и зашла с тыла. — Это ужасно! Молодая достаточно привлекательная, я бы даже сказала, аппетитная девушка, и не помнит, когда у неё последний раз был секс.
Вот эти слова «достаточно» и «аппетитная»… Ненавижу это. Словно оправдывают! Это еще хуже, чем если тебе скажут, что ты толстая дурнушка. Что за обозначения такие? Ну, правда?
«Мы не хотим сказать, что вы смертельно больны, но тем не менее вам следовало бы разобраться с делами поскорее, кто знает, вполне возможно вам осталось жить год, а может и того меньше».
Это действительно неприятно. Нет-нет, я привыкла, но сейчас, когда они такие худые и стройные, расфуфыренные, в купленных на средства с кредиток платьях, туфлях на каблучищах, клатчами в руках, украшениями, гармонично подобранными в тон глазам-волосам-оттенку кожи, прическами из салонов, и после встречи с шикарным мужчиной…
Я глянула на себя в зеркало, что было от меня сбоку — платье заметно, что ношенное и совершенно не новое, темно-синего цвета, балетки эти, ноги откровенно толстые и бледные, даже чулки не спасли, руки тоже не худые и бледные, особенно на фоне платья, и хотя мама и папа наградили меня весьма способными продолжать свой род бедрами, но вот, судя по груди, выкармливать этот род должен кто-то другой, этакая невзрачная груша, а на голове растрепанные и совершенно не способные уложиться в прическу волосы.
На глаза навернулись слезы и даже желание благодарить Франсин за приглашение отпало — она точно хотела поиздеваться. Зачем я ей на свадьбе? Мы никогда не были дружны. Просто показать, как у неё всё хорошо, а у меня всё плохо?
— Знаешь, тебе нужно раскрепоститься, — сказала у меня над ухом Мишель, вытаскивая меня из пучины горестных мыслей, и…
Мамочки! Она сняла с меня трусы!
— Мишель? — выдохнула я, была так ошарашена, что попыталась отскочить от её, но только сработала ей на руку — мои единственные, более менее приличные и, если так вообще можно сказать о какой-то у меня имеющейся вещи, сексуальные трусы оказались в руках у моей ловкой подруги, теперь уже явно бывшей.
В голове пронеслось куча сценариев того, что они намерены со мной делать, чтобы, кхм, раскрепостить, включая так же очень кровавый с весьма плачевными, я бы даже сказала смертельными для меня последствиями.
— Что ты делаешь? — я испуганно и стыдливо прижала к ногам подол платья.
— Ну брось, Мэдди, — вмешалась Нати заискивающим тоном. — Ты такая зажатая. Добавь немного экстрима в этот день. Никто кроме тебя не знает, что там ничего нет, это прибавляет загадочности и, поверь мне, мужчины будут вокруг тебя виться, словно пчелки у цветочка!
— Нет! В этом никакой загадочности и я знаю об этом не одна! — упорствовала я, пытаясь как-то найти выход из сложившейся ситуации.
— Мы не в счет, — помахала в воздухе предметом моего интимного гардероба Мишель.
— Перестаньте, отдайте мне их, ну правда, это слишком, — я стала злой и мои слёзы жалости к себе малец подсохли. — Пошутили и хватит.
— Неа, — мотнула головой Мишель и, я не могла поверить своим глазам, зашвырнула мои трусы на балдахин кровати.
О-бал-деть!
Нет, я не стала пытаться их оттуда снять. Нет, я не стала кричать и бесноваться. Я просто вышла вон, оставив их одних в той комнате. Мне было обидно, я была зла на себя и на них, да на весь мир. Я не заметила, как спустилась по лестнице и оказалась совсем не там, откуда изначально мы пришли.
Вокруг меня была масса народа — прислуга, повара, официанты. Не очень успешно я попыталась понять, что происходит, но тут меня за талию кто-то приобнял, я дернулась и на что-то наступила, раздался вопль — дикий кошачий вопль. Глянув под ноги, я увидела того самого кота с чердака, который всегда с удовольствием поедал остатки стряпни моей умеющей сомнительно готовить бабули. Кот этот был потрепанным и всегда взъерошенным, у него было рваным ухо и был шрам на носу, поэтому я называла его Бандитом.
— Бандит? — удивлённо вскрикнула я и присела, чтобы погладить обиженное мною животное, потом я с угрозой поглядела вверх на того, кто меня схватил и тут же поперхнулась.
— Я просто хотел узнать, что там с цветами? — меня ослепили улыбкой.
Голубые глаза. Почему у всех шикарных мужчин голубые глаза? Что вообще такого в этом цвете глаз? Какое дурацкое клише… Надо мной навис тот самый невероятный божественный мужчина.
Ему-то темный цвет униформы очень даже шёл, в отличии от меня.
— Нечего было меня хватать, — я включила режим «мне всё равно-мне всё равно», да и что мне вообще светит рядом с таком вот идеальным образчиком представителя мужского племени?
— Простите, просто вы на дороге стояли, думал вас немного подвинуть, — он снова улыбнулся.
— Вы знали, что цветы достать нельзя, — заметила я, почему-то разозлившись из-за этой его слепящей улыбки, — поиздевались над нами?
— Пошутил, — поправил он меня и развел руками, — не удержался. Почему Бандит? — спросил он, указывая на кота.
— Это ваш кот? Просто он ко мне приходит частенько, у него такой вид… поэтому Бандит, — ответила я, поражаясь тому, что умудрилась успокоится, и даже смогла до конца оглядеться.
Мы были на кухне. Я сначала и не поняла, но это определенно была кухня — огромная, я такие даже на картинках не видела.
— Этот кот никому не даёт себя гладить, — заметил голубоглазый идеал мужчины. — Только если его хорошо покормить.
— Покормите меня и я тоже соглашусь, чтобы меня погладили, — ответила я машинально, внутренне шлепнула себя по губам и резко встала, решив, что пора уходить, а то уж больно много я стала говорить.