Зазвонил телефон. Вера бесконечно долго говорила золотушному завроно Зорину о предполагаемом проценте успеваемости, о ребятах, которые вызывают опасение, а Серебров, играя беретом, сидел и смотрел на нее. Опять она была какая-то необычная. Стояла около старого, прикрепленного к стене телефона, на полных губах полуулыбка, которая, конечно же, предназначена не завроно. Трубку держит в точеной руке как-то очень красиво и полную ногу в легкой туфельке отставила кокетливо. Ну и Вера! Теперь понятно, отчего Валерий Карпович потерял голову. Разве можно в такую не влюбиться?
— Ну, насмотрелся? — повесив телефонную трубку, спросила она. — Все равно уезжай. В какое положение ты меня ставишь?! Средь бела дня…
— Я могу ночью, — уступчиво сказал Серебров и поцеловал ее руку. — Ах, какое удовольствие!
— Нахал! Ох, какой ты нахал и ловелас, — покачала Вера головой, но в словах этих, пожалуй, было не осуждение, а удивление. — Знаешь, жениться тебе надо.
— На тебе?
— Нет, не на мне. Тебе, по-моему, безразлично на ком. Весна в тебе играет.
Серебров обиделся, но справился с обидой и подошел совсем близко к Вере.
— А знаешь, — вдруг рассмеялась она, садясь на прежнее свое место, — как тебя зовет Танюшка? Гайка. Где Гайка? Когда придет Гайка?
— Вот видишь, — схватился за эту ниточку Серебров и сел напротив Веры.
— По-моему, она считает тебя своим одногодком.
— Значит, ты должна мне разрешить с ней играть.
— Она стала забавная. Каждый день меняет имена. Сегодня утром проснулась и говорит: я не Таня, я Маша, а вчера она была Олей. Выдумщица.
В голосе Сереброва зазвучала гордость:
— Это в меня. Я тоже в детстве был выдумщик.
— Ну да, как будто я не могла быть выдумщицей, — вступилась Вера за право наследования своего характера. — А впрочем, наверное, в тебя. Ты ведь и теперь выдумываешь бог знает что.
Сереброву вдруг стало хорошо от этого признания его наследственных черт в Танечке.
В учительской, светлой и солнечной, было уютно, а главное — пусто, и такая была манящая, близкая Вера. По радио голос известной певицы советовал не доверяться в шальную погоду волнам, а больше всего коварному изменщику. Видя, что Серебров снова подвигается к ней, Вера погрозила ему пальцем.
— Тихо, изменщик коварный!
Лукавство, вдруг появившееся в ее глазах и голосе, только прибавило Сереброву решимости.
— Тс-с, — предупредила опять Вера. — Сядь!
На этот раз действительно раздались чьи-то шаги на лестнице. Вошел Валерий Карпович с постным, обиженным лицом, буркнул что-то не то Вере, не то Сереброву, сел за стол. Потом уж Серебров понял, что Помазок возмутился: «Почему, спрашивается, опять педсовет?»
— Очередной педсовет, — сухо объяснила Вера и нахмурилась.
Сереброву хотелось доказать Помазку, что у него с Верой все уже решено.
— Ну, ладно, я тебе позвоню, и тогда мы обо всем договоримся, — вставая, сказал он. — Проводи меня.
Возмущенная, красная, Вера вышла из учительской, чтобы снова сказать Сереброву, что он нахал.
— Правильно, — покорно согласился он.
Доехав до Ложкарей, Серебров поставил машину у конторы. Когда он принялся мыть в корыте сапоги, сверху, из окна, раздался вдруг пронзительный зов Маруси Пахомовой.
— Серебров, Серебров! — кричала она.
У Сереброва даже в ушах загудело. Стальной вибрирующий прут, а не голос.
— Сколько раз уж Григорий Федорович звонил из Бугрянска, — успокаивая рукой свою феноменальную грудь, заговорила Маруся. — В больницу его кладут. Вот и теперь вас зовет.
Серебров, не успев домыть сапоги, поднялся в приемную, взял трубку. В голосе Маркелова чувствовалась непривычная мрачность и даже унылость.
— Слушай, Гарольд Станиславович, — пробиваясь сквозь музыку, кричал он. — Меня положили в больницу. Оказывается, предынфарктное состояние. Еле выпросился к телефону. В общем, достукался. Колхоз я оставляю на тебя, давай соглашайся и проводи сев. Весна не тяжелая, сухая, все от техники зависит, а ты ходы-выходы знаешь.
— Не понимаю, — вырвалось у Сереброва. Он и вправду вначале не понял, что такое там городит председатель.
— Меня замещай, — раздельно повторил Маркелов.
Серебров опешил. Он стоял онемело и не знал, что сказать. Вид у него, наверное, был ошалелый.
— Чего стряслось-то? — спросила Маруся Пахомова. Сереброву показалось, что Маркелов разыгрывает его. Сидит у себя в расписном тереме и разыгрывает.
— Бросьте шутить, Григорий Федорович, — крикнул он.
— Какие, к Евгении Марковне, шутки? Верно, из больницы звоню. Завтра привезет Капитон мое распоряжение, а ты бумаги не жди — берись за дело. Вон как сушит. Влага уйдет. Запиши: завтра утром привезут недостающие семена, удобрения гранулированные вот-вот поступят. Не прозевай.