Он был расстроен. Видать, где-то в «Труде» или захудалом совхозе «Сулаевский» вовсе неважно шли дела. И в серебровское чудо он, конечно, не верил, но послушно спустился в мглистый отладок.
— Вот, — сказал Серебров, обводя рукой длинный овраг.
— Что вот? — не понял Шитов.
— Вот трава, много травы, а мы веники рубим, на Юг за соломой собираемся, — облизывая пересохшие от волнения губы, проговорил Серебров. Доказывая Шитову, как много в лесах и низинах травы, он сыпал крахмалевскими выкладками, рассказывал, как они решились платить косцам в три раза больше, чем обычно, и деньги выдавать еженедельно. Пусть Шитов не опасается — все это окупится.
— Даже кандидат наук у нас косит, — похвалился Серебров, показывая Шитову ложок, где сметали они с дядей Митей, Бабиным и горожанами четыре первых стога сена.
Шитов молчал раздумывая.
— Считаешь, что не меньше прошлогоднего возьмете? — спросил он наконец и закурил, осветив лицо розовым огнем сигареты.
— Крахмалев говорит, что возьмем, — укрылся Серебров за авторитетом главного агронома.
— Неплохо. Пожалуй, неплохо, — раздумчиво проговорил Шитов. — Ну-ка, свози еще в Лум…
Дни и ночи слились в ощущении Сереброва в единый беспокойный, напряженный кусок жизни. Он не мог сказать, когда что было, потому что ложился спать всего часа на два, а потом ехал по участкам, чтоб увидеть, как идет работа, что ей мешает, где чего недостает.
Шитов дня через два, найдя Сереброва, бодрым голосом сказал:
— Слушай, тут тебя усовершенствовали. Вот Чувашов хочет каждый день заработок косцам выплачивать. Тогда ведь и те, у кого есть два-три свободных дня, тоже косить поедут. Как, а?
— Мы тоже на ежедневную перейдем, — схватился за это новшество Серебров.
Именно в дни сенокоса пришли к нему уверенность и твердость. Но, отравляя его бодрое настроение, явилась вдруг вовсе ненужная забота. Напомнил о себе Виктор Павлович Макаев. Как всегда, доверительно, полушутливо проворковал он Сереброву по телефону, что начался строительный сезон и что ставит он свою дачку-развалюшку, а дело не клеится. Обещал Григорий Федорович послать ему на помощь того старичка, который катал их на лошади, а старичка нет.
Серебров знал, что Маркелов в благодарность за материалы, которые шли по распоряжению Виктора Павловича с завода, отправил Макаеву новенький сруб, проведенный через бухгалтерию как дом, предназначенный к сносу на дрова.
Дядю Митю отпускать в Крутенку не хотелось. Этот непоседливый, живой старик позарез нужен был здесь. Он и пенсионеров объединял, и косы точил, и не было лучше стогоправа, чем он.
— Сенокос идет, Виктор Павлович, каждый человек на счету, — пробовал отговориться Серебров. — А дядя Митя у меня — правая рука.
— Ну, Гарольд Станиславович, — тянул Макаев, — я ведь редко когда прошу. Такая малость…
— Сейчас никак не могу. Через полмесяца можно, — отрезал Серебров.
— Через полмесяца будет поздно, — капризничал Макаев. — Я ведь в отпуск пойду.
— Нет, я послать не могу, — стоял на своем Серебров. — Да, это последнее слово.
Макаев с обидой в голосе попрощался. Сереброву стало муторно, когда он представил себе, как Макаев, придя домой, костит его и Надежда соглашается с ним. A-а, пусть так, но он Помазкина не отпустит.
Когда Григорий Федорович позвонил из обрыдлой ему больницы и потребовал для Макаева «все сделать бастенько», Серебров понял, что Виктор Павлович не успокоился.
— Не могу, Григорий Федорович. Траву заскребаем. Старички косы точат и отбивают. Все на счету.
— Не дури. Один старик у него все решает.
Маркелов обиженно, тяжело дышал в трубку.
— Делай, как я велю! — сердито сказал он.
— Не могу. Еще неделю. Еще одну неделю, — упрашивал Серебров, озадаченно пощипывая подбородок.
— Ладно, не покаяться бы, — пригрозил Маркелов, и Серебров тоскливо положил трубку.
Еще неприятнее был разговор об Огородове.
— Мужик помогает нам. Надо подбросить ему для кабанчиков. Ну, надо. Понимаешь, надо, — намеками повторял свое требование Маркелов, пытаясь изобразить Николая Филипповича несчастным, страдающим от бедности трудягой. Два мешка колхозного комбикорма — такая малость.
Если бы комбикорм требовался не Огородову, Серебров еще взял бы грех на душу, а тут уперся.
— Я такого распоряжения не отдам, — упрямо проговорил он.
Маркелов, теперь уже зная, что Сереброва он вряд ли сумеет уломать, отчужденно попросил:
— Позови-ка мне Капитона.
— Нет его. Он тоже на сенокосе.